Black stripe

***

Сегодня утром Джисона уволили с работы. На прошлой неделе он поссорился с родителями, а ещё месяц назад был обидно брошен парнем, что изменил ему в их же квартире, из которой, к слову, его выгнали.     Вот так вот нечестно с ним обходится судьба.     Тем не менее, он держался. До сегодняшнего утра. Новость об увольнении ударила куда сильнее, чем все остальные несчастья, заставив со сжатым договором в руках нестись в кофейню за чем-нибудь сладким.     Сладости хорошо помогают заесть стресс или плохое настроение. А ещё они помогают держать слёзы в себе.     Ещё с детства Джисона учили, что мужчины не плачут. И он не плакал. Считал, что это унизительно и его обязательно засмеют и осудят. Даже в собственной квартире под одеялом, где никто не видит, он не мог позволить себе пустить слезу. Они копились год за годом и при каждом новом приступе обиды всё с большим энтузиазмом норовили выйти наружу.   Он спешит подойти к витрине, чтобы рассмотреть пахнущую выпечку и выбрать самое сладкое на вид пирожное. Между делом шарит по карманам в поисках бумажника с наличными и кредитками, но с ужасом осознаёт что его нет. Первыми в мысли врезается картинка его рабочего места и полочка, на которую он частенько кладёт кошелёк, только придя в офис со стаканчиком кофе из этой же кофейни.     Джисон мысленно ударяет себя по лбу за такую невнимательность, рассеянность и торопливость. Он приземляется на мягкий диван у окна, укладывая помятую бумагу перед собой на стол, устало трёт глаза от недосыпания и зачёсывает чёлку назад, грузно выдыхая. Становится очень тяжело. Грустный взгляд плывёт по буквам на бумаге и цепляется за самые обидные слова: «плохая работоспособность», «опоздания», «конфликтность», «легкомысленность», «коллективное решение», «уволить». Джисон прикрывает глаза, облокачиваясь спиной на спинку дивана. Долго думает. Боится открыть глаза, потому что опасается слёз, которые так и хотят политься из уставших глаз.     Ещё раз глубоко вдохнув, Джисон распахивает глаза, медленно поворачивая голову к окну. Быть может, это отвлечёт и поможет остыть. Не то, чтобы он злится. Скорее негодует. Джисон в принципе не любит злиться. Это ощущение ему противно. Он знает, что это обидно, когда на тебя злятся, поэтому сам старается эту эмоцию не использовать. А люди этим пользуются, думая, что им можно помыкать без последствий для себя. Тогда ещё обиднее становится.    В окне ничего интересного. Время ещё довольно раннее, поэтому людей на улице не так много. А если и есть, то они спешат на ненавистную работу с лицами, будто их сам дьявол из постели вытащил. Как же Джисон их понимает. Но это совсем не помогает отвлечься, а наоборот, только больше нагнетает атмосферу.     Расслабляющая музыка в кафетерии кажется вовсе не расслабляющей, а скорее угнетающей и надоедливой. Звук кофемашины добавляет драмы своим жужжанием, а крики ссорящегося персонала определённо считают его лучшим акампониментом, потому что всё никак не унимаются.     Джисону только хуже становится. В голове картинки последнего месяца всплывают. Осознание, что с каждым днём всё хуже и хуже настигает его окончательно. Джисон чувствует, как дрожат ресницы, а губы сами собой в тонкую линию сжимаются, подсказывая, что слёз ему не избежать.     Приходится посильнее опустить голову, закрыв мокнущие глаза ладонями, чтобы никто не увидел столь жалкого зрелища. Джисон тяжело дышит от подступающей в виде кома в горле истерики, сильно жмурится сквозь плотно прижатые к лицу ладони и дрожит всем телом от беспомощности и опустошённости в какой-то мере. Все эти проблемы полностью высосали из него силы, заставив чувствовать себя тряпочной куклой без души, сердца и эмоций. Они буквально поглотили его, а он и не заметил, всё это время старательно делая вид, что с ним всё хорошо и жизнь совсем скоро наладится. Как глупо.     Ладони становятся влажными в мгновение, а слёзы всё продолжают литься из глаз бесконечным потоком. Джисон тихо хнычет и шмыгает носом, когда влага просачивается сквозь сжатые пальцы и начинает капать на договор об увольнении.     Кап.     Кап-кап.      — Привет?.. У тебя что-то случилось?.. — слишком мягкий и осторожный голос доносится слева. — Вот, возьми.     Джисон неуверенно убирает руки от лица и смотрит на парня в коричневом фартучке и белой рубашке, закатанной до локтей. Парень наверняка тут работает, поэтому так мило улыбается потенциальному клиенту и протягивает салфетку... Джисон так думает, по крайней мере. Он благодарно кивает и мокрыми руками тянется за салфеткой.       — Ой! Погоди, у тебя же все лапки мокрые! Я помогу, — немного встревоженно воркует парень с аккуратной укладкой и блестящими от бальзама губами. Он одними глазами спрашивает разрешения и легонько промакивает салфеткой мокрые щёки, наклонившись над столиком немного.     Джисон ошарашен чуть-чуть. Желание плакать как рукой снимает и он начинает с интересом разглядывать незнакомца, так светло улыбающегося ему. Парень как будто-то бы весь целиком светится. От него исходит приятная аура кофейных зёрен и пенки на капучино. С ним хочется находится рядом и улыбаться в ответ. Ему хочется доверять и видеть доверие в ответ. Он кажется таким особенным среди злых людей на улице и агрессивного персонала кофейни, всё ещё ссорящегося за прилавком. Точно особенный.       — Привет... — дрожащим голосом выдаёт Джисон.       — Выглядишь так себе. Накопилось, да? — понимающе спрашивает парень, усаживаясь на диванчик напротив.       — Да, я... Одно рушится за другим... И очень внезапно так... Я устал очень... — снова едва не плача, объясняет.       — Такое случается. Чёрная полоса называется. Знаешь, что о ней говорят? Что за ней всегда идёт белая! — воодушевлённо обещает парень.       — Веришь в это?     Незнакомец заметно никнет, поджимая губы.       — Нет, не очень, если честно. Я Минхо, а ты? — вдруг решает представиться парень.       — Так и думал. Я Джисон, приятно познакомиться.       — Ну, может я в эти дурацкие полосы и не верю, но ты больше не плачешь. А это успех, я считаю! — хихикает Минхо.       — Я просто не люблю при людях плакать. Стыдно, — смущённо бурчит Хан.       — Это не стыдно! Если тебе нужно поплакать ещё, ты можешь это сделать сейчас. Всё в порядке. Я просто принесу ещё салфеток и посижу тут, пока ты не успокоишься, — снова мило улыбается.       — Нет, я... — прерывается Джисон, стоит Минхо пересесть к нему на диванчик и, облокотившись щекой о руку, упершуюся в стол, уставиться проницательным взглядом.       — Ну же, давай, может быть, легче станет. Говорят, надо выплакать свою обиду, чтобы она не скребла на душе. В это я верю, — продолжает подталкивать, прикасаясь ладонью к чужому плечу, поглаживая.     И Джисон сдаётся. Верит этому особенному пареньку от которого пахнет кофе, а милая улыбка может ослепить ещё за километр, что говорить о шоколадных глазах, в которых хочется утонуть. Он снова смотрит на договор, на котором уже подсохли слёзы, упавшие на него совсем недавно, вновь ощущая неприятную влагу возле ресниц. Слёзы легко соскальзывают с пухлых щёк на ненавистную бумагу, когда Минхо осторожно гладит его по вьющимся волосам и вдруг прижимает к своей груди, позволяя намочить белую рубашку. И Джисон почему-то только сильнее от этого рыдает. Не пытается отстраниться, а только громче шмыгает носом и ноет жалобно-жалобно, хватается за эту самую рубашку на чужих боках, улавливая тихий шёпот:      — Всё будет в порядке и ты со всем справишься. Ты сильный и умный мальчик, так что не сдавайся никогда и верь в свои силы, — нежно шепчет Минхо, ласково поглаживая по спине.    Джисон чувствует себя так плохо и хорошо в этот момент. Кажется, будто ему не хватало именно таких слов, чтобы отпустить ту самую обиду, копящуюся в нём всё это время. Это так необходимо, что даже кислород встаёт на второе место, уступая этим объятиям с кофейным парнем, успокаивающим одним только взглядом.     Сегодня утром Джисона уволили с работы и он встретил Минхо, знающего, что чёрной и белой полосы не существует и чтобы всё исправить нужно прикладывать к этому усилия, но не забывать при этом иногда давать себе слабину и плакать. Для душевного равновесия, так сказать.