Разбитые

            Арси не употребляла алкоголь в большинстве случаев. Она предпочитала справляться со стрессом более гуманным способом, но после особенно тяжёлого дня позволяла себя банку одну-вторую лёгкого алкоголя. Арси в основном вела здоровой образ жизни, но война заставила её переменить свои взягляды.              В отсеке было прохладно. Нет, отопление было, но оно не давала ощущение тепла как в доме и это навивало тоску. Новые синяки и шрамы отзывались тупой болью и ощущения расплывались по всему телу. Лишь алкоголь, который был сегодня крепче обычного позволял согреться.              Арси это достало.              Она уже не помнит, когда последний раз могла нормально высыпаться или просто чувствовать себя хорошо, не помнила, когда могла спокойно вздохнуть полной грудью. Не помнила прежнюю себя              Всё это угнетало. —Доведешь себя. —Будто ты не такой.             Он слегка улыбнулся. Его это не задевало. Ничего не ответив на такое замечание он бесцеремонно вошел в её отсек. Он не первый раз здесь, да и она никогда его не прогоняла. Раз за разом он приходил именно в те моменты и садился с ней рядом на кровать, когда ей это было нужно.             Он снова пришел сегодня. Он никогда не спрашивал разрешения, просто приходил и по-хозяйски оставался, словно уличный кот, который нашел себе пристанище.             Уилджек никогда не задавал лишних вопросов. Он просто приходил и молчал, иногда приобнимал в моменты особой грусти, но не более.             В его молчании ощущался комфорт, ощущалась безопасность. Постоянный шум выматывал и ей хотелось хоть каплю тишины. —Тихо, как дома—голос дрожит, больная тема. —Да…давно мы там не были.             Что-то трескается в ней, словно стекло. Хоть казалось, что все уже давно разбилось, снова подает жалкие признаки присутствия, нанося ещё большую боль.             Уилджек нутром чувствует, что с ней происходит и никогда не желал оставлять её одну. Но она выстроила стену, огромную каменную стену, сквозь которую не проникнет никто. Но он старается, честно старается рискуя всем, что имеет, лишь бы была она.             Ее тело бьёт мелкая дрожь. Она ощущает как на плечи, по камешкам, ложится новый, уже непосильный ею, груз. Грудь все больше обвивают невидимые цепи, которые затрудняют дыхание. Арси ломается, не выдерживает.             Девушка сдается, кладет голову на мужское плечо.              Уилджек как влюбленный подросток замирает, а сердце начинает биться с бешеной скоростью, да так сильно, что если бы это услышал Рэтчет, то точно не выпустил бы из мед блока.             Мужские руки тянуться к Арси, подхватывают её так, словно она ничего не весит и усаживает к себе на колени. —Пусти, пить неудобно. —Значит не надо тебе.             Он забирает бутылку из её рук, при этом сделав вид, будто он в жизни не притрагивался к алкоголю.             Арси снова возвращается свою голову ему на плечо. Тепло, ей тепло как дома. От такого болезненного сравнения слёзы сами начинают течь. Ощущение мужской руки, которая поглаживает её спину, окончательно добивает. В ней снова что-то ломается и расклеивается то, что она так старательно старалась заклеить. —Каждый раз гляжу на тебя или провожая на миссию я вспоминаю их. Вернее не самих их, а те страшные события, что произошли не так давно. Те эмоци, что я пережила—Арси говорит медленно, с надрывом и перерывами на плачь. Он не торопит, ждет когда она расскажет и проживет эти эмоции. Он сам понимал, что Арси физически стало сложно сближаться с людьми, после всех событий и он дурак, что действовал так напористо.             Его рука не переставая гладила её спину, а плачь Арси становился ещё сильнее.             Возможно ему следовало что-то сказать или как-то поддержать, но он понимал, что обычные слова ей ничего не дадут. Она слишком много всего слышала, что ей просто хотелось закрыть уши. —У меня гнилое сердце, в нем не осталось ничего чистого. Руки по локоть испачканы чужой кровью. Я.—слова довались ей трудно—я не способна сейчас на какие-либо эмоции, действия. Не способна жить чисто, все мои действия — это месть. Месть ему.             Уилджек обхватил её своими руками, сжал её так сильно, на сколько мог, до следов на её бледной коже. Он сжимал её в своих объятиях настолько сильно, будто старался укрыть её от внешнего мира. Он словно пытался стать для неё той самой стеной, которая она по кирпичиком выстраивала сама. —Твои руки испачканы кровью лишь потому, что сейчас война. Ты лишь старалась и стараешься защитить свой дом, своих близких, в этом нет ничего такого—шепчет ей он в перерывах между её истерик— Про сердце полное гнили-бред. Ты чистая, я за последние несколько лет ещё не встречал такого искреннего человека как ты. Не смотря на то, что тебе пришлось пройти ты продолжаешь жить. Если бы ты жила только ради месте, то на была бы такой, какой являешься сейчас.             Опять внутри неё что-то ломается. Она ненавидит это чувство, но понимает, что ей постепенно становится легче. Словно груз на плечах падает, а ледяная корка сердца оттаивает и заставляет вновь биться с удвоенной силой.               Внутри Уилджека тоже что-то содрогается. Он чувствует как сердце начинает ныть. Ныть от собственной беспомощности. Все, что он может делать—это сжимать её в своих крепких объятиях, шептать ей слова и благополучно возвращаться с миссий.              Слёзы закончились, она обмякла в его руках. Мужчина аккуратно переложил её на кровать и накрыл одеялом. Он взял её руку и коснулся своими губами тыльной стороной её руки. Он не стал целовать её в губы или щеку, Уилджек чувствовал, что это лишнее. В этот лёгкий и изящный поцелуй он стремился передать все свои чувства, которые невероятно трудно выразить словами. Он понимал, что никогда не услышит от неё слов «я люблю тебя», да и он такое не произнесет. Они слишком долго были одиноки и слишком сильно изранены, чтобы напрямую говорить о чувствах. —Я каждый раз молюсь о твоем благополучном возвращении—это последнее, что она говорит перед тем как провалиться в долгий и безмятежный сон, впервые за несколько месяцев.              Он нежно, чтобы не разбудить, опускает руку, поправляет прядь волос и встает. Ему хочется остаться, но он не может, это слишком, по крайней мере сейчас. —Я вернусь-шепчет он, перед тем как уйти.              И никакое сказанное «люблю» не может быть сильнее этих слов.