Мерзость

Я не был готов вновь пережить всё это вновь Словно солнцем, всё же малое, но пространство, ambiens, освещалось ярчайшей алой кровью, что текла из шеи гиганта, упершегося в небо. Именно настоящего гиганта, ростом будто в сотню человек. Мужчина как будто пытался удержать землю, что придавливала его, но судя по его виду, вряд ли у него это получалось. Вдобавок, в его шее зияла огромная рваная рана, будто чья-то когтистая лапа вцепилась в горло, прорезала мышцы и хрящи, сжала глотку в кулак и вырвала его нутро. Именно из этой дыры (А по другому назвать "это" было бы criminaliter) и пульсировала алая кровь, которая свои светом озаряла весь ambiens вокруг себя. Помимо этого часть крови всё же попада ему в носоглотку, после чего выходила наружу через нос и рот. Зрелище то ещё, но наблюдать мне его приходится уже не одну тысячу лет. Я раскрыл глаза и почувствовал знакомое и ненавистное удушье. Погруженный в жидкость кокона, я видел, как сквозь оболочку пробивается тот самый алый свет. Быстро собравшись с силами, я впился руками в оболочку и разорвал её. Содержимое вместе со мной выплеснулось наружу, я пролетел без малого два метра и упал на выженной земле. Хотя здесь уже под сотню лет не было крайних температур, в этой земле (Прошу не путать humus и terra. Тут речь идёт о первом) уже точно никогда ничего не вырастет и не прокопается. Каждый раз, после этих проделок, я радуюсь, что умер в тридцать: коконы были полны стариков и немощных, что даже не могли выбраться. А после смерти тут идёт ещё одна смерть и так до бесконечности. Поэтому им и приходилось каждый раз умирать от удушья в нерушимом для них коконе. Я помню, как пару сотен лет назад связался с парочкой homines, которые помышляли раскрытием таких коконов. Искали свежие (Да, тут трупное разложение тоже идёт и едкий запах тут настолько повсеместен, что я даже забыл о нём упомянуть) тела или даже homines, что ещё были живы. Однажды мне попался парень, которому не повезло умереть молодым, но со сломанными перед смертью руками. А здесь процесс старения и выздоровления останавливается, так что почти что сотня процентов побывавших, а значит все ещё пребывающих тут, пожалели, как относились к своему телу при жизни. Но на вкус он был не хуже остальных, что не может не радовать. У тех homines, с которыми я делил свой кров некоторое время, была очень странная привычка разделывать добычу заживо. Именно поэтому, когда мы в очередной раз провалились и уступили кормушку более сильным и организованным homines, из-за чего мои спутники начали очевидно планировать поужинать мной, я скорейшим образом перерезал себе горло и оставил их за лакомством. Я перестал утруждать себя вопросами морали уже через год после жизни тут. Есть людей не плохо, если это единственный источник пищи во всем окружающем ambiens. Существует тип людей, что попав сюда, пытаются замолить Бога и наконец пытаться жить праведно. В качестве еды они выбирают самое не-грешное что тут есть, а именно humus, но даже он насквозь пропитан кровью и разлагающимися телами других homines. Больше всего данные люди вызывают жалость, ибо действительно надеятся на Бога, хотя он давно их покинул. Я, как и все здесь, сразу же после смерти убедился в существовании Бога и так же сразу и смирился с тем, что Богу я не нужен. Не нужно быть идиотом, полагая, что можешь искупить свои грехи здесь, напротив, теперь у тебя есть все возможности для проведения всех возможных форм изуверств над родом человеческим, от пожирания ещё живого человека до... А в прочем, в этом ambiens нет смысла морально оценивать грехи, ибо мы все тут в одной лодке. Какая разница, насиловал ли ты детей или клеветал на друзей, если по итогу ты миллионы раз переживешь незабываемый опыт пожирания собственного тела адскими гончьими или другими адскими тварями, что населяют ад. Во-первых, да, ад населен не только грешниками, но и теми, кто создан для многократного убийства сеих грешников. Но знаете, тут стирается грань между чудовищами и их жертвами, потому в этом Господь облажался - создать нечто страшнее человека ему так и не удалось. А во-вторых, я постоянно говорю о еде и пожирании заживо. Простите, но за последние тысячи лет это единственная тема, которая волнует менч по-настоящему, ибо всё остальное тут - бессмысленно. Ад выглядит разношёрстно. Тут есть и степи выжженного humus, и огромные лабиринты из такого же humus, который растёт вверх, формируя длинные высокие извилистые наросты. Многие гоминини роют в них отверстия и даже пытаются строить поселения, и в таком случае они либо представляют из себя хорошую возможность раздобыть еды (взамен за риск быть самому убитым и съеденным следующим), либо же неплохую кормовую базу для подготовленных налётчиков. Другие же homines чаще вырывают норы, в которых и обитают. Я стоял над входом в такую нору, готовясь к неожиданному нападению из неё. В паре метрах от меня лежал один из жителей норы - там, где должны были быть его глаза, сейчас находилось кровавое месиво. Кровь медленно текла на humus и смешивалась с ним. Я продолжал следить за норой, одной рукой сжимая окровавленный заточенный камень, а другой прижимая руку к своему животу, из которого так же бежала кровь. - Больно?, - он промолчал. Меня совершенно не интересовало его самочувствие - я искал возможности самому пережить ещё хотя бы пару дней, - Я могу ускорить твою смерть. Сколько там ещё людей? Он продолжал молчать. Очевидно было, что внизу кто-то есть. Не сводя глаз с норы, я двинулся в сторону мужчины, поставил ногу на его череп и надавил. Хруст ломающегося черепа пробудил во мне здоровый (для этого места) азарт. Чувствуя, что дохожу до апогея его страданий, я отошёл и взглянул на мужчину. От былого мощного нордического черепа остался приплюснутый комок костей, из которых аккуратно вытекал розовенький мозг. Я был уверен, что он всё ещё не умер, а находится в агонии, чего я в целом и добивался. Разгоряченный таким наказанием, я приготовился к жаркой схватке и нырнул в темноту норы. Я совершенно не удивился, когда обнаружил внутри немощного старика, лежащего на земляной насыпи. Он смотрел на меня безразличными глазами и прекрасно понимал, что его ждёт. В другом углу норы лежали остовы человеческих тел не самой первой свежести. В норе больше никого не было, потому я схватил одну из костей и принялся демонстративно грызть её, встав перед стариком. - Зачем тебе это? Почему не убьёшь меня прямо сейчас? - От его нытья я только сильнее раззодорился. В аду моральные издевательства и унижения - это, порой, единственное, чем вообще можно развлечь себя. - У меня встречный вопрос, старик. Неужели ты попал в ад за содомию? Или как ты сошёлся с тем homines, которого я убил? Старик быстро сменил выражение лица. Это была не скорбь и даже не страх, а удивление. Последнее, что можно было испытать тут. - Я редко слышу такую лексику здесь. Крайне редко. Последний раз я слышал её от..., - Забавно, но я прекрасно понял о чём он. Да и он был уверен, что не ошибся со мной, поэтому и не стал проводить классический разговор на тему не-убий. Его интересовало другое. - Моего наставника звали Сигилом, если ты об этом, старик. Да, я поднабрался от него понимания мира и отношением к нему, - старик замолк и начал рассматривать меня, то и дело пытаясь подметить хоть что-то, что могло объяснить, почему стоящий перед ним каннибал (что не является особенным здесь) и убийца (надо ли повторять?) ходил под наставничеством самого известного философа в аду, - Будем считать, что мы ответили на вопрос, почему я не стал тебя убивать. Точно так же, как я мог бы однажды оборвать свою встречу с ним, я и сейчас не собираюсь это делать, - Я сгрыз последний кусок мяса с кости и выкинул её на землю, - Господи, да как ты питаешься этим? Одна гниль. Старик приподнялся с лежанки - Я избрал путь ненасилия здесь, а потому данную пишу ел не я, а Михаэль. Но ему она уже не понадобится, благодаря тебе. Он смотрел на меня незлобно. Он просто константировал факт и с ним нельзя было спорить. Старик не оправдал моего первого впечатления: он не был нытиком, не был альтруистом или святошей, мнящим себя выше этого. Скорее, он выбрал свой путь прохождения через ад и спокойно понимал, что обречён в нём. Но мне удалось пошатнуть равновесие даже в таком мудром старце, а потому я пытался понять причину. - Что именно тебя так будоражит во мне?, - Я сделал шаг к нему, но он не шевельнулся. - Я не понимаю, как ученик Сигила может так... хладнокровно убивать кого-то. Разве не об этом говорил наш учитель? Разве ... - Об этом, - Я широко улыбнулся, - но я ни разу не слышал про то, что совершенная добродетель способна обернуться против тебя твоей скорейшей мучительной кончиной. И почему-то я абсолютно уверен, - Я подошёл к старику еще ближе и, моё тело словно скала возвышалось над ним, - что Сигил прекрасно знал, к чему ведёт его философия, но молчал. Ибо чтобы вести за собой homines, нужно сначала заставить ambiens выглядеть так, как они бы хотели. Ведь вы бы хотели совершать добро и получать в ответ его же, а не нож в спину, верно? Старик смотрел на меня и понимал, что ответить ему нечего. Я сделал шаг назад, развернулся и пошёл к выходу из норы. - Знаешь, - послышалось из-за моей спины, - не подумал бы, что в тебе могут умещаться такие взгляды и такое человеческое убожество. Я оглянулся на него и широко улыбнулся, в последний раз, так, что бы он задрожал. Но даже тут он вышел победителем. Я выполз из ямы. На четвереньках, над трупом Михаэля стояли трое жалких и слабых homines, тщетно пытаясь сожрать хоть что-то. Двое из них заметили меня, а третий стоял спиной. Коротким ударом по позвоночнику я прижал его к земле, продолжая вдавливать, чувствуя, как крошатся его кости. Остальные двое отпрынули и смотрели на меня дикими глазами. Я улыбнулся. Прижал один палец к губам, а другой рукой показал на нору, после чего кивнул. Боязливой походкой, прижимаясь к земле, эти жалкие и слабые homines медленно начали заползать в нору. Мои стопы обволакивала человеческая кровь. Моя глаза ласкали тысячи ярдов беспросветной мёртвой земли. Мои уши слышали, как сотни тысяч человек убивали, насиловали, пожирали заживо сотни тысяч других человек. Здесь я почувствовал себя Богом во плоти. Добро пожаловать в ад. Мы с вами обязательно увидимся: как никак, вечность - это довольно много.