A beautiful night will end forever?

      Настенные часы тикают громко на фоне этой, казалось бы, безобидной тишины, нервируя бедного омегу, что вновь ожидает своего альфу, как грёбаная верная псина. Вторая половина кровати до жути холодная оттого, что на ней никто не появлялся уже три дня. Тусклый белый свет ламп соседнего здания, что пробирается в квартиру через панорамное окно, падает на острый профиль мокрого от слёз лица, выбивая изо рта очередные всхлипы, ведь даже в собственной квартире он не может спрятаться в густой темноте и закрыться от мира.       Больно быть одним, больно ощущать это жрущее изнутри чувство. Вот, вроде, буквально три часа назад омега со счастливой улыбкой готовил ужин для своего возлюбленного, подпевая лёгкой песенке и радуясь, что никто его не заметит. Надежда в том, что тот приедет хотя бы в эту ночь, оставалась с ним до конца. Но была пустой, получается.       Ужин остался остывать на столе, а хрупкое сердце раскололось на маленькие кусочки. Он снова не приехал.       Сынмин поджимает острые колени ближе, утыкается в них лицом и тихо скулит, желая сейчас лишь одного. Так жалко он ещё никогда не выглядел. Но всё ведь бывает впервые? Вот только жаль, что причиной стало одиночество, а точнее, отсутствие альфы рядом.       Так где же этот альфа пропадает, когда его омеге так хуёво? Никто не знает. Только менеджер. Но и он отвечает однотипными «Он занят. Перезвонит Вам позже самостоятельно». Да хрен бы кто там перезвонил.       Альфе стало будто всё равно на то, что дома его ждут каждый день возлюбленный и маленький коричневый пудель по кличке Хюн.       Блять, точно… пёс.       Ким вытирает слёзы с лица ладонями, сидит так ещё несколько минут, чтобы окончательно успокоиться, и наконец поднимается на дрожащих ногах с кровати, направляясь к двери, которую, кажется, уже второй час теребит когтями Хюн, надеясь на то, что второй по важности (на данный момент, кончено, первый) хозяин одумается и пустит его внутрь, чтобы разделить грусть. Как только Сынмин дёргает ручку и открывает дверь, на него налетает обеспокоенный пудель, сразу начиная прыгать и пытаться облизать открытые ноги своим юрким языком.       — Хюн-и, — жалобно стонет омега, пытаясь пройти по коридору вперёд. — Если ты продолжишь мешать мне идти, то не поешь.       И пёс будто всё понимает. Он смотрит своими глазками-бусинками прямо в душу и теперь тихонько продолжает идти рядышком.       — Хороший мальчик, — улыбается Сынмин впервые с начала истерики. Он заходит на кухню и сразу подбегает к шкафу, где лежит заветная упаковка с собачкой на ней.       Этот корм пока единственный, к которому Хюн притрагивается. Пёс настолько привередлив, что даже колбасу не станет есть лишь из-за того, что выглядит она не так. А любая другая собака бы съела и не посмотрела, что вообще ест. А вот нехуй кожаным давать животным то, что не положено! Дорогой корм, чистая вода из-под фильтра, и счастье обеспечено.       Достав коробку и открыв её, он находит миску и наполняет ту на половину.       Только вот пудель не рвётся есть свой любимый корм. Он пронзительно смотрит на хозяина и как бы взглядом намекает на что-то. Но на что?       — Поешь? — вопросительно смотрит на него Ким, склоняя голову вбок точно так же, как это делает пёс. — Чего ты, ну?       Хюн звонко тявкает несколько раз, отчего омега вздрагивает, а после подбегает к холодильнику и носиком тычет в его край.       — Ты хочешь, чтобы я тоже поел? — смеётся Сынмин. Друг знает, что тот не ел весь день. И даже при готовке не притронулся к еде. — Какой заботливый. Ну хорошо.       Ким достал из холодильника ту самую колбасу, которую дней шесть назад, если не больше, они пытались вместе с возлюбленным всунуть пушистому, ведь тот отказывался есть буквально всё. Он отрезал себе один кружок и показательно покрутил им возле рта.       — Теперь-то ты поешь? — спрашивает, повернувшись к псу. И Хюн, радостно вильнув хвостиком, отворачивается к миске и наконец-то начинает есть свой корм.       Сынмин усмехается и, закинув колбасу в рот и прожевав её, продолжает смотреть на пушистого друга с мягкой улыбкой на лице.       А Хюн ведь единственный, кто остаётся с ним до последнего. Он тот самый друг, который никогда не бросит и не оставит в беде. Все эти последние три дня, не считая сегодняшний, пёс пролежал рядом, иногда полизывая кончик носа хозяина, чтобы успокоить его. Это ли не ценно? Когда у тебя есть тот, кто хоть на край света с тобой, и не важно, в каком ты состоянии.       Пудель поворачивается к Киму с радостной мордочкой и громко тявкает. Оповещает, что доел.       — Идём спать, дорогой. Он всё равно не придёт, — тяжело вздыхает напоследок омега и, поднявшись со стула, отправляется обратно в комнату в сопровождении звонкого стука когтей о ламинат.       Он заваливается в кровать, а Хюн лезет мордочкой под одеяло, пристраивается впритык к плоскому животу и начинает лизать открытые ноги. Так противно и излюбленно одновременно.       Сынмин прикрывает глаза и с чистыми мыслями засыпает за считанные секунды. Он устал думать, устал реветь, устал беспокоиться.       Но кто же, блять, знал, что на следующий день он вновь будет рыдать оттого, что течёт, как последняя сука, а рядом нет никого…

***

      — Ким Сынмин, да сколько я могу слышать твои оправдания?! — орёт мужской голос в трубке. — Неделю ты уже не можешь выйти на работу, а мы без тебя, как рыба без воды. Понимаешь же, что пианист нужен нам, как никто другой? Что с тобой?       — Знаешь, дни бывают, когда лучше из дому носа не высовывать, а то кирпич в ебало прилетит? Вот чувствую, что теперь не мне прилетит, а тебе, блять, — мычит омега, сжимаясь и откидывая голову назад от ноющей боли внизу живота. Возбуждение с обеда отдаёт болью, а уже вечер, и правая рука давно уже не помогает.       — У тебя течка? — пропуская все колкие слова в свой адрес, шепчет парень в трубке, будто это что-то сокровенное. Для Кима как раз-таки да.       И он в этот момент может лишь молчать. Да, блять, у него течка, но ему стыдно сказать что-то о ней. Ему больно. Больно как морально, так и физически.       Каждый в оркестре, в котором он работает, знает о том, что у него есть альфа. Как же будет хуёво, если разлетятся слухи… Ведь эти суки ни капли в рот, ни сантиметра в жопу не возьмут, даже если будут разрываться во время течки. Они те ещё упёртые животные, которые, если воспримут твои слова правильно, будут продолжать говорить ложь с преувеличением о чьей-либо жизни.       — Я понял. Но где…       — Сходи, сука, нахуй, — перебивает его Сынмин, понимая, что коллега хотел спросить именно о нём, — я не приду никуда и точка, — и сбрасывает звонок.       Он кидает телефон на пол так, что тот с треском приземляется на твёрдую поверхность и разбивается в уголке экрана. Но омега этого уже не видит: встаёт с постели и направляется на балкон, заранее захватив с собой пачку сигарет, оставленную альфой на чёрный день.       Слёзы вновь непроизвольно начинают стекать по опухшим щекам. Ким устал от всего дерьма, которое происходит в последнее время. Ему вообще никак не втыкает то, что его игнорируют несколько дней и даже дома не появляются. Хотя бы, сука, ради Хюна, которого самолично завели!       А псину эту он оставляет в квартире и закрывает дверь прямо перед её носом. Омега открывает нараспашку окно, плюхается на холодный пол и достаёт из пачки сигарету, сразу поджигая её и делая глубокую затяжку, от которой из горла вырывается громкий кашель.       Мда, до чего он только докатился? Раньше ведь никогда не курил… Это ведь привычка альфы, которая появилась у того ещё в школьные времена. Да блять, опять альфа да альфа. Сколько можно! Когда же эта сука патлатая вылетит из дурной головёшки жалкой омеги.       А никогда, на самом деле. Он настолько сильно влюблен и зависим, что просто отпустить не может.       Эта нездоровая любовь головокружительна, правда. Альфа сводил с ума бедного омегу. Он заставлял подчиняться, пока не добивался нужного ему результата; часто заставлял чувствовать себя униженным за проёбы, которые, казалось, были самыми незначительными. Он заставлял быть зависимым от его мнения.       Сынмин, несмотря на каждое унижение, не сможет без него существовать, просто не выживет. Он настолько поломан руками альфы, настолько разбит и сколот заново… этот контраст убивает.       И страшно, что всё исчезнет… вот так просто возьмёт и испарится. Он настолько погрузился в эту пучину из чувств, что альфа снится ему каждую грёбаную ночь, приходит таким нежным и чувственным, заставляя разорваться всем предохранителям нахуй, ведь в жизни он грубый и жадный.       Ким не хочет отпускать, не хочет быть в одиночестве снова. Это излюбленное в прошлом чувство теперь не приносит удовольствия. Лишь давит и заставляет ощущать себя брошенным.       Брошенным так, как эта сигарета со вкусом шоколада в окно. Небрежно и с похуизмом.       Получилось отвлечься совсем ненадолго: Сынмин вновь стал ощущать боль от возбуждения. И соображал при этом буквально нихуя. Остатки разума попытались ухватиться за реальность, но безуспешно. Передёргивать в какой раз за день не хотелось от слова совсем.       Пришлось подняться на слабых ногах с пола и побрести обратно в квартиру.       Он завалился в кровать и завернулся с головой в одеяло, чтоб никакие псины настойчивые его не достали. И, кстати, сработало! Хюн перестал пытаться забраться под одеяло и, поняв, что проиграл, лёг на пол.       Ким высунул на секунду голову из кокона и, показав язык пуделю, засунул её обратно. Пёс на это лишь гавкнул обиженно и уткнулся мордочкой в пол (хозяин мразь, чего только стоит одно его внимание).       Спокойствие под одеялом продлилось пиздец как недолго. Омега уже хотел заснуть, но, видимо, не судьба: из коридора стал доноситься звук открывающегося замка, а за ним и звук приближающихся к спальне шагов. Дверь в комнату со скрипом открылась, отчего Сынмина как током передёрнуло. Он сжался и задержал дыхание, пока за его маленьким укрытием были слышны глубокие и жадные вдохи.       И даже пёс не подавал признаков жизни. Вот вообще никаких. И даже тогда, когда второй по важности хозяин звал его поцелуйчиками (ну все собаки же откликаются на них). Ну точно обижен.       — Минни, вылезай, — приказным тоном произнёс знакомый голос (кажется, решил доебаться до второго, раз первый отшил). — Не дуйся и дай объясниться.       Альфа подошёл к кровати ближе, поняв, что игнорить его будут больше, если он не сделает первый шаг (а сам виноват! Сука патлатая). Ким жопой своей течной чувствовал, как чужие глаза прожигают дыру в его спине, как мысленно раздевают и заставляют повиноваться (про раздевают подумала не та часть разума, которая адекватная, а та, которая животная и течная. Адекватная и в жизни бы не подпустила к своей дырке волка ободранного).       — Я был на закрытой встрече с мафиози, — начал вдруг альфа.       — И ебался с ним пять дней.       Сынмин и сам не понял, как изо рта у него вообще вылетело что-то в сторону того, кто бросил его так бессовестно. Так ещё не обычное что-то, а вон какое! За душу трогающее! Дай Бог, чтобы его не прижали к стенке за это.       — Ебался с алкоголем и документами. А этого инвалида-тюленя я и близко к себе не подпустил бы, не имей он кучи денег.       Зелёный свет! Его не прижмут! Можно кричать и дальше.       — В чём была проблема позвонить?       — В том, что меня буквально закрыли в клубе и заставили жить там, пока все варианты нашего сотрудничества не были бы рассмотрены, подписаны и одобрены.       — Ты не смог найти времени для меня! — закричал омега в порыве злости. Его не на шутку злило то, что этот полудурок находил время для алкоголя, каких-то никаких бумажек, дядек… да на всё! Но не на него.       — У меня не было телефона, — спокойным тоном ответил альфа. — Я отдал его своему менеджеру перед входом в клуб. Там запрещены электронные приборы… Надеюсь, ты сам понимаешь почему.       — Надо было сказать своему ебаному менеджеру, чтобы предупредил меня о твоём положении! — вновь кричал Ким.       — Не мог. Вся информация об этом месте не должна утекать, — тяжело выдохнул альфа. Он присел на край кровати и погладил комок под одеялом. Но его руку быстро одернули, поэтому он продолжил: — Лучик, ты же знаешь, какая у меня работа, и каких обязательств она требует… Я и с тобой, простым смертным, не имел права связываться, но пошёл наперекор семье.       — Знаю, — резко, но жалобно ответил Сынмин. Он вновь ощущает давление, некую манипуляцию через «простой смертный». Альфа давал ему выговориться, допускал колкость, спокойно при этом донося свои объяснения каждому упрёку. Но ради чего всё это?       Он мягко хихикнул. Казалось, что он лыбится во все тридцать два, ведь Ким знал, как тому нравилось, когда омега был таким слабым перед ним, дулся, а через пару минут уже сидел у него на коленках и нежно выцеловывал каждую венку на шее.       Их отношения и строились на том, что один был зависим от мнения, крепкого плеча рядом, а второй — от телесных прикосновений.       — Скажи мне, ты как? Всё в порядке?       Так ласково спросил… настолько, что сердце забилось. Но маску суки мы храним до последнего! Поэтому…       Сынмин наконец-то стянул с себя одеяло и принял через силу сидячее положение. Каждое его движение сопровождалось стоном и болью в районе паха. Он опёрся на руки и грубо ответил:       — Всё, блять, заебись! Всё, сука, замечательно! — чуть ли не истерически кричал омега. — Не видишь, что я счастлив? Не видишь, что прыгаю до потолка, как ёбаный козёл без тормозов.       — Какой же ты у меня колючий, Минни, — мягко рассмеялся альфа. — Течка? — протянул он руку к мокрой щеке и аккуратно погладил, стирая дорожку из слёз большим пальцем.       Ласково, нежно и заботливо…       — Да, — тихо, еле слышимо ответил омега. — Чонин, скажи…       — Замолчи, — прозвучало тихо, но грубо. — Ты готов поиграться, лучик? Поможешь расслабиться мне, а я тебе? — томно шептал альфа, проводя тонкими длинными пальцами от щеки до чувствительной шеи.       Ким не мог отказать. Даже если бы не хотел секса. Просто не мог. И Чонин прекрасно знал об этом, поэтому продолжал водить рукой, задевая кадык ноготком, из-за чего из Кима выбивались первые вздохи.       — Хорошая и податливая сучка…       Не будь течки в его жизни, Сынмин бы сказал, что каждое слово альфы — пиздецовый кринж. Но сейчас это заводит, возбуждает.       — Послушаем, не разучился ли ты скулить за эту неделю? — усмехается Ян. Он сжимает шею, перекрывая омеге воздух, впивается в неё ногтями так, что остаются следы-полумесяцы. — Спускайся на пол.       Ким послушно сползает с кровати, садится на колени и устремляет свой взгляд вверх. Он видит альфу, что голодными глазами прожирает его полностью, не оставляя ни кусочка. И Сынмин отдаётся, не сопротивляется нежным поглаживаниям на затылке и сходит с ума, когда чувствует винный феромон.       Чонин улыбается, смотря на измучившегося за весь день омегу, который так открыт к любым прикосновениям. Он был возбуждён ещё до прихода возлюбленного. И сейчас только от его вида готов позорно кончить.       — Раздвинь ножки, ну же, — томно шепчет альфа и, чтобы поторопить Кима, мягко нажимает стопой на ляжку.       Колени сами разъезжаются в разные стороны, открывая доступ к вставшему члену, возбуждение которого отчётливо видно через пижамные шорты. Ян же, видя, что Сынмин не отрывает от него глаз, открывает рот, высовывает язык и начинает водить им по губам.       — Ты такая блядь, — на выдохе произносит омега, опираясь на руки за спиной.       — Лучше промолчи лишний раз, чтобы потом не пожалеть о своих словах, — Чонин грубо хватает его за подбородок одной рукой и даёт звонкую пощёчину второй, моментально обжигая нежную кожу. — Шире, — в миг меняется его тон на более дерзкий.        Ким вновь повинуется, и альфа надавливает стопой на пах, вызывая у того первый приглушённый стон. Он движет пальцами ноги, проводит ими по стволу через одежду. А Сынмин дрожит. Зверское желание насадить возлюбленного на свой член растёт с каждым вздохом всё больше и больше. Но он покорно будет сидеть, дожидаться, пока тот сам не захочет оседлать его.       — Давай, сладкий, я же вижу, как ты хочешь кончить, — произносит Ян и взглядом указывает на свою ногу. — Действуй.       Омега сглатывает накопившуюся слюну и, обняв двумя руками голень, поддаётся вперёд бёдрами. Он начинает медленно двигаться, создавая трение между стопой и членом. Глаза закатываются от удовольствия, а рот открывается в немом стоне.       Ким кладёт лоб на колено альфы, прогибается в спине и выпячивает зад так сильно, как может. Перед глазами всё плывёт, дыхание становится загнанным. Он давно потерялся во времени.       — Поскули для меня, — заводит Чонин руку в короткие волосы и начинает медленно массировать чужой затылок, наконец-то выбивая из Сынмина желанный громкий скулёж. — Хороший… послушный и податливый.       Ещё пара движений бёдрами, и Ким кончает от одного лишь трения, пачкая пижамные шорты собственной спермой.       Ян смотрит на него, улыбаясь одним уголком рта, так, будто выиграл награду в номинации «кто быстрее доведёт омегу до оргазма». Он знал, отчего сносит голову у его омеги, знал каждую слабую сторону. Для Сынмина не впервой заканчивать раньше альфы, у которого выдержка, как у собаки, которой сказали «сидеть» и поставили перед ней миску с мясом (куда-то за дверь убежала одна такая после того, как щенячьи глаза увидели непристойную картину).       — Поднимайся, — Чонин освобождает свою ногу из чужих рук и отползает к изголовью кровати, всё это время не сводя тёмного взгляда с омеги.       Ким, полностью ослабленный, забирается на четвереньках на кровать и ложится на бок рядом с возлюбленным. Первый оргазм уже выбил из него силы, так что же будет в последующие? У альфы на него большие планы размером в полночи.       Ян снимает с себя рубашку через верх, не заботясь об отлетевших пуговицах, и переключает внимание на Сынмина. Он заботливо стягивает с него замаранные шорты, обтирает медовую кожу ранее взятыми с тумбочки салфетками, смотрит на несвойственных омегам больших размеров член, жадно облизывается, а, закончив и придя в себя, наконец произносит с сучьей ухмылкой на лице:       — Готов ко второму раунду, лучик? Я ведь тоже возбуждён, — качает он головой. — Что же ты натворил…       Чонин играет. Для него каждая течка омеги превращается в некую развлекаловку, где и он остаётся удовлетворённым, и возлюбленный, хоть и измученным, но исполнившим свои желания.       Ким, несмотря на усталость, поднимается на локтях и принимает сидячее положение, а альфа, воспользовавшись моментом, в одно движение седлает чужие бёдра, упираясь своей промежностью в член, который вновь встал и стал ещё больше. Он улыбается так, что видно белоснежные зубы и длинные острые клыки, которые прекрасно вписались бы в чью-то шею. Его взгляд бегает от лица к венистому органу, будто не может сосредоточиться, сконцентрироваться на чём-то одном, постоянно теряясь во внушительных размерах.       — Я прошу тебя вставить мне сразу, как только разорвёшь эти чёртовы брюки, — рычит Ян, потираясь о чужое возбуждение. — Не хочу затягивать своё удовольствие на красивом большом члене, — на выдохе произносит он и впивается в губы напротив в мокром поцелуе.       Чонин резко втянул нижнюю губу Сынмина в свой рот, прикусил её до приятных пульсаций, а после проник внутрь языком, сталкиваясь с чужим. По подбородку стекала слюна, проделывая дорожку ниже. Альфа обхватил руками шею и, положив ладони на затылок, сжал шелковистые волосы на нём, отчего Ким ощутимо вздохнул, открывая рот шире, пропуская язык дальше. Он сжимал кожу на рёбрах, выраженной талии и крупной заднице, заставляя Яна теряться в ощущениях, выгибаться в пояснице и елозить в поисках члена.       Они отстраняются друг от друга, когда воздуха совсем не хватает. Чонин загнанно дышит, смотря на омегу сверху вниз. Он разглядывает его лицо, покрытое маленькими капельками пота, смотрит на щёки, на которых остаются сухие дорожки из слёз.       — Ты курил, — внезапно шепчет он. — Мои сигареты со вкусом шоколада.       — А ты против? — усмехается Ким, оглаживая половинки бёдер, скрытые тонкой тканью брюк.       — Нет… нет, конечно, не против, — на выдохе произносит Ян, открывая рот в немом стоне и прикрывая глаза. Сынмин надавил на клитор.       — Теперь посмотрим, как ты будешь стонать, неправильный мой, — усмехнулся омега и сорвал ненужные брюки с задницы одним рывком. Альфа лишь помог себе ногами их стянуть с щиколоток, а после откинул вещь на пол. И всё это время он не сводил животного взгляда с лица напротив.       Руки Кима пробираются, очерчивая бёдра, к паховой области. Они оглаживают выбритый лобок, дразня Чонина, который от недостаточных ласк извивается в чужих руках, приглушённо мыча. Вдруг пальцы резко проникают во влагалище и начинают массировать его стенки, выбивая громкий стон.       — Интересно, а твой тюлень знает о том, что ты без члена? — томно шепчет Сынмин, всасывая мочку уха с серьгой в рот. — Или на тюленей акция не распространяется? Может, кто-то выше него?       — Заткни свой поганый рот, я… — Ян не успевает закончить предложение, ведь вновь стонет, прогибаясь в спине, касаясь своей грудью чужой и вздрагивая от ощущения разгорячённого тела. Он давно не ощущал эти длинные пальцы в себе. Сколько ещё он не будет их видеть, если снова придётся забыть о доме на время? — Говорил же, что не трахался ни с кем, — на выдохе проговаривает он. — Меня устраивает лишь твой внушительный член.       — Каким ты уязвимым становишься в моих руках. И даже нет твоей привычной строгости, — рычит омега и впивается в губы возлюбленного, сталкиваясь с ним носами. Он вытаскивает пальцы, из-за чего альфа подворачивает таз вперёд, подрагивая. Ким пытается наощупь дотянуться до тумбочки, не прерывая поцелуй, но его руки перехватывают и берут в свои, переплетая пальцы.       — Обойдёмся без, — в губы проговаривает Чонин, а после проникает языком в чужой рот, начиная вылизывать полость.       Сынмин не перечит. Он свободной рукой вновь тянется к тумбочке, но уже за смазкой. Взяв в руку конусообразную баночку, он выдавливает прозрачную субстанцию в ладонь и растирает её по члену.       — Вставь, блять, уже, — резко отрывается от сладких губ и размашисто трётся о ляжки Ян. А мог бы давно оседлать излюбленный орган.       Ким лыбится, будучи радостным видеть слабого альфу перед собой. Тот уязвим, когда ярая животность пропадает в нём при проникновении.       Омега подставляет головку ко входу во влагалище и толкается в него, насаживая Чонина на всю длину сразу. Последний задыхается в стоне от неожиданности, поэтому Сынмин даёт ему привыкнуть. Он падает лбом на плечо возлюбленного, загнанно дыша. Это лишь первый толчок, а его уже кроет.       Спустя время Ян самостоятельно начинает медленно двигаться, оперевшись пятками в простыни. Он обнял торс и вцепился ногтями в чужую спину.       — Какой большой… — альфа постепенно ускоряется, в то время как его стоны становятся громче, а движения — размашистее. Он откровенно скачет.       Ким течёт всё больше. Ему хотелось почувствовать член в себе, но, видимо, не судьба. Он чувствовал себя пустым и заполненным одновременно. Невероятное ощущение… оно и давит, и возбуждает.       Чонин сжимает в себе половой орган, а через мгновение вздрагивает от мощного оргазма, что струёй вышел из мочеиспускательного канала, попав на торс напротив, и падает на кровать спиной, утягивая за собой омегу. Он мычит, извивается, пытается слезть с члена, но Сынмин не даёт ему это сделать. Он продолжает вдалбливаться самостоятельно, пока сам не кончает внутрь.       — Сука… — рычит альфа, ярко чувствуя вытекающую из него сперму после того, как омега достаёт из него свой член.       — Скажи, кто тебя ещё так будет трахать? — устало уваливается на грудь Яна Ким, обвивая рукой его талию.       — Омега, угомонись, — цокает тот, мягко ударяя его по щеке.       — Просто прекрати уходить.       — Я весь твой на неделю течки.       — Мне нужно навсегда. Ты же знаешь, — поднимает разочарованный взгляд Сынмин.       — Перестань быть зависимым, — грубо бросает Чонин и встаёт с кровати, поднимая разбросанные вещи по пути в ванную. — Я буду ждать тебя. Мы продолжим.       Омега ложится на кровати звёздочкой и утыкается в потолок. Не в первый раз он понимает, на какие мучения подписался. Ему всегда будет не хватать альфы, несмотря на всё его отчасти небрежное отношение к их паре.       Но делать нечего. Он уже зависим. Безвозвратно. Поэтому Сынмин поднимается с кровати и направляется в сторону ванной комнаты. Если можно насладиться хотя бы красивой ночью в течку, он будет хвататься за эту возможность двумя руками.

***

      Сынмин просыпается от лёгких поцелуев на своей шее. Чужие губы, словно крылья бабочки, мягко обхватывают кожу, оставляя после себя мокрый след. За окном светит яркое солнце, что так бессовестно слепит глаза, а между обнажёнными телами лежит пёс, который не оставляет двух хозяев без утренних лизаний коленок (в собачьем народе — «поцелуев»).       Наконец омега чувствует себя расслабленно. Эта неделя течки, проведённая вместе с возлюбленным, утомила, но придала новых сил для работы, которая начнётся…       — Блять, — подрывается с кровати альфа, услышав телефонный звонок.       Сегодня.       Хюн смотрит на уже первого по важности хозяина (ну вернулся, и то хорошо) злобным взглядом, ведь долизать ноги не дал!       — Ни «доброе утро», ни «здравствуйте». Что за начало разговора? — цокает Чонин, закатывая глаза, из-за чего Ким смеётся, а он теперь улыбается, смотря на радостного омегу. Но его взгляд мигом меняется, когда в трубке продолжается диалог. — Скажи мне, а я здесь при чём? Какого хрена я должен бежать на чужое задание, когда занимаю должность выше, да и на тебя не работаю? Мы сотрудники.       И теперь Сынмину не до смеха. Он понимает, что Ян вновь убежит в свой преступный мир, вырубит свой телефон и вернётся, дай Бог, хотя бы через неделю.       — Хорошо, через двадцать минут буду, — злобно рычит альфа и, сбросив вызов, бросает телефон со всей силы на кровать, из-за чего омега боязливо отпрыгивает в сторону. — Мне придётся уехать.       — Почему? — шёпотом спрашивает Ким, боясь разозлить возлюбленного больше.       — Что за глупый вопрос? — повышает тот голос. — Неужели непонятно было? Я еду на задание мелкой твари, которая не смогла с ним справиться и подохла после того, как вступила на территорию крупного мафиози.       — А ты здесь при чём? — получается ещё тише. Его тронули первые слова Яна.       — У меня контракт с этим тюленем. Он пригрозил разрывом, если не помогу их команде, — говорил Чонин, попутно надевая официальный чёрный костюм.       Вопросы у Сынмина оставались, но он решил отложить их в сторону: не хотелось портить настроение альфе. Он принял сидячее положение и поджал колени к себе, предвкушая следующую неделю жизни в одиночестве.       — Звони мне только в экстренных ситуациях, — бросил напоследок Ян и, взяв с пола сумку, вышел из комнаты, а дальше и из квартиры, даже не поцеловав на прощание.       — И снова мы одни… — берёт Хюна в руки Ким и крепко обнимает, прижимая шерстяной комочек ближе к себе. — Обещаю, что настанет время, когда мы будем жить вместе с ним всегда…       Но кто же знал, что эти слова окажутся пустыми, ведь Чонин так и не вернулся спустя неделю. Не вернулся и через два месяца, так и оставшись гнить с пробитым черепом на территории того самого «тюленя».       Этой течкой Сынмин насладился сполна, но он не ожидал, что она станет для них последней.