Сансара

Насколько это вообще нормально, целовать своего бывшего лучшего друга и до недавних пор врага настолько страстно? Раскладывая на столе, распахивая рубашку и раскидывая темные волосы на поверхности, нависая так тяжело и тянуще приятно. «Может, нам стоило поговорить? Спустя столько лет и обид? Почему мы так легко целуемся?» Делите эти мысли на двоих. Они вообще не способны использовать свои рты для чего-то, кроме оскорблений или жарких поцелуев. Сложилось так, что о любви они говорить не умеют. «— Когда ты успел стать отцом?»

«— Как давно ты бросил телохранительство?»

«—Какого хрена ты затесался в мафию?»

«— Ты организовал агенство, чтобы просто меня позлить?»

«—СТАЛ БОССОМ МАФИИ?» Они узнавали о всех новостях в жизни друг друга уже намного позже того, как это случалось. Они просто не говорили друг другу заранее. Но прямо в пылу ссоры они касались друг друга со звериной нежностью, могли на полном серьезе желать друг другу смерти находясь в самых тёплых объятиях или целовать друг друга молча после сражения не на жизнь, а на смерть тем же днём. А может, заботливо бинтовать рану и целовать больную руку любимого, несмотря на то, что днем ты сам оставил эту рану и делал вид, что гордился этим. На словах казалось, что они самые страшные враги друг другу. На деле они были созданы друг для друга, их любви не было предела. И Огай не хотел такой же любви и для своего сына.

***

— Пап, как ты признался в любви Фукудзаве-доно? — Осаму плюхается на кресло в кабинете отца, выглядит то ли раздраженным, то ли обеспокоенным, но определенно уставшим. — Я и не признавался. — Он усмехается, развернувшись на офисном стуле и перебирая в руке карандаш, закусив его кончик клыком. Осаму не сильно заинтересованно вскинул бровь, но удивление скрыть не удалось. — Значит, он признался тебе? Мори грустно улыбается, прикрыв глаза и подтверждающе качая головой. — Я ни разу не говорил ему о любви. Если ты влюбился и просишь у меня совета, поверь, я тебе здесь не советчик. Наши отношения с твоим отчимом оставляют желать лучшего. — Огай отпускает руку с карандашом и завязывает волосы в хвост, опуская взгляд на бумаги. Отношения Юкичи и Огая всегда были самой странной вещью на свете. Они дружили в юности, враждовали, когда стали главами вражеских организаций, поэтому то, как они всё-таки стали любовниками, остается загадкой. В один момент они просто устали. Устали существовать друг без друга, отрицать их чувства и привязанность. Юкичи говорил о любви в самом начале, но когда понял, что Мори не умеет говорить о таком и что о взаимности он не услышит, он перестал пытаться. — Пф. Я не влюблен. — Он закатывает глаза, уже намереваясь покинуть кабинет босса мафии. — То-то я не вижу, как ты смотришь на новенького члена исполнительного комитета. — Он смеётся, ожидая психованной реакции от своего сына. — Как на говно.

***

Горячие губы осторожно обволакивают чужие, большим пальцем оглаживая созвездия веснушек, второй рукой притягивая к себе за воротник. Пылая юностью, обжигая друг друга впервые. Осаму отстраняется. «Что он скажет? Оттолкнет? Убьет? Мне показалось, или он ответил на поцелуй?» Миллион мыслей несутся в голове бинтованного, когда он отпускает ошарашенного Накахару и смотрит в его лицо, пытаясь распознать хоть какую-то эмоцию, кроме испуга и шока. Слова просто не лезут из груди. Осаму отстраняется и собирается уйти прочь, но рыжий подскакивает на носочках, чтобы дотянуться, и завлекает бинтованного в самый желанный, ответный поцелуй. И на следующий день они молчат. Казалось бы, сделай ты первый шаг, просто скажи, и он явно тебе ответит взаимностью. Но промолчав в самый первый раз, вы вряд ли когда-нибудь заговорите об этом. Они так и не поговорили, целуя друг друга через месяц в кабинете Дазая, стягивая одежду… Чуя просто стеснялся, считая, что первым должен говорить Осаму. Дазай просто не мог. И через год — они не сказали друг другу ни слова о любви, несмотря на то, что буквально живут друг другом. Ни через два. И даже не через три. Чуя пытается, даже напрямую уже спрашивает Осаму: «ты вообще любишь меня?» но только слышит в ответ «угу», и ничего более. Из уст Осаму слышать полное предложение о любви он уже не надеется. А через четыре года Дазай уходит из мафии к своему отчиму в агентство. И они обижаются. Сердятся. Ссорятся. Серьезно, они так красноречивы в том, чтобы ненавидеть друг друга. Но когда они вновь оказываются в одной постели и окончательно сдаются, оба понимают, что друг без друга уже не могут. Но не говорят об этом ни слова. Колесо сансары дало оборот.

***

Разговор с отцом на эту тему состоялся только после рождения их с Чуей сына — Рюноске. Суррогатное материнство творит чудеса, правда? Дазай не хотел такого для своего малыша, хоть и думать о таком пока еще рано. — Почему мы не говорим о чувствах? — Ни «привет», ни «до свидания». Просто заваливается в спальню отца, даже не предупредив, что зайдет в гости. —… Доброе утро. — Мори трет переносицу, приподнимаясь с постели.— Мы с тобой? — Да. Ты никогда не говорил, что любишь меня. Чувство вины протискивается сквозь стену между ним и сыном, попадая в головной отдел. — Я… не знаю? Мой отец мне не говорил. — Он вспоминает, как отец в ответ на слова о любви маленького Мори Огая трёт усы и опускает шляпу ниже, уходя в молчании. Нацумэ Сосэки, значит, причина их семейной неспособности использовать речевой аппарат для, собственно, речи? — Это тебя оправдывает? — Осаму не помнит свою мать, от которой ему досталась его фамилия, поэтому слов любви ему действительно было слышать не от кого. — Нет… — Как кому-то, вроде Мори Огая вообще позволено бы отцом? — Почему тогда Фукудзава не говорит? — Ты не его сын. Он не обязан. Но он тебя любит. — Мори уже окончательно проснулся, свесив ноги с постели. Это, наверное, самый важный его разговор с сыном, который у них когда-либо был. — А почему не говорит тебе? О том, что любит тебя. — Видимо, отзеркаливает мое поведение. Он говорил ранее, но я лишь улыбался и молчал в ответ. — Огай чувствует себя подонком. — Я тоже ни разу не говорил этого Чуе. — он скрещивает руки на груди, облакачиваясь на спинку кресла. — Семейное проклятие, м-м? — Это сложнее, чем кажется. — Все нормальные люди говорят, а для нас это сложно. Недолгая пауза повисла в комнате. — Может, через несколько веков, если мы, конечно, не перестанем плодиться, кто нибудь разорвет этот порочный круг— Осаму хмыкает, направляясь к выходу из комнаты. — Поздравляю, кстати, с тем, что ты стал дедушкой.

***

— Кто тут такой сладкий, мой любимый внучок? — Уже покрытая морщинами рука мафиози тискает трёхмесячного малыша за щеку. Дазай уставился на эту картину как парализованный. Чуя и Фукудзава переглядываются, не понимая, какая муха укусила Ринтаро. Малыш Акутагава смеётся, поджимая подбородок к груди от щекотки и играясь с дедушкой. Осаму выглядит просто подавленным. «Какого хрена? Где в нём была вся эта любовь, когда он воспитывал меня?» «А мне даже слова доброго за всю жизнь не сказал. Я конечно, понимаю, что это его внук, но я, вообще-то, муж!» Мори не может сдержать ласки к своему малышу. Почему то именно из-за этого темноволосого чуда его сердце наконец растаяло. Импульс был дан. Тот, из-за кого их семейство вообще не умело говорить ничего о светлых чувствах, растаял, это домино начало падать по цепочке.

***

Рюноске Акутагава (фамилия выдумана, дабы скрыть родство среди мафиози), растет в любви. Дедушки постоянно берут его на выходные понянчить, Мори его балует больше всех. Фукудзава, несмотря на свою суровость и то, что внук ему не родной, оберегает его как зеницу ока. Эти подставления рук к углам, чтобы малыш не ударился, держание за руку и контролирование каждого его действия, чтобы ничего не случилось с этим малышом, нельзя называть чем-либо еще, кроме как заботой и трепетом. Чуя самый заботливый отец на свете, чего никто не мог ожидать. Он не сюсюкается с ним (это оставили дедушке Мори), но чересчур заботится, всегда находится рядом, уделяет уйму времени развитию малыша. Дазай… ну, он старается. Конечно же из него не выйдет достойного родителя, он слишком неуравновешенный и психически нестабильный. В целом, он повторяет модель поведения Мори: ведёт себя отстраненно, даже если не хочет этого, но он старается. Неидеален, но любит сына. Иногда слишком жесток, правда. — Блять, ему буквально три, что ты ему пытаешься объяснить криками? — Чуя подхватывает плачущего сына на руки, злобно смотря на мужа. — Я ему сказал уже десять тысяч раз. Мое терпение лопнуло. — Он буквально маленький ребенок, на что ты вообще надеялся, когда решил завести ребенка? Что он будет идеально покладистым? — … — Осаму вздыхает, прикрыв глаза, и выходит из комнаты. Это слишком тяжело для него. Охватывает сильная несправедливость: «Почему я рос без любви и внимания, а мой сын просто окутан этим?» Может, именно поэтому он продолжает проявлять к нему безразличие, мол, «Ему достаточно заботы от остальных»… Как кому-то вроде Осаму Дазая вообще позволено быть отцом?

***

— Да, я был ужасным отцом. Я не говорил тебе теплых слов, я уделял тебе мало времени, но я старался как мог. Это был сложный период моей жизни, и я просто не справлялся, Дазай. Так почему я не имею права исправиться и стать если не хорошим отцом, то хотя бы дедушкой? — Они отошли от общего празденства к беседке, пока Фукудзава, Чуя и четырехлетний Акутагава отмечают день рождения малыша в доме. — Это несправедливо, пап! Я могу смириться с тем, что ты не умеешь любить, но с тем, что любовью был обделен, как выходит, только я? — Осаму понимает, что выглядит глупо, и буквально недовольствуется тем, что его же сына любят, но ничего не может с собой поделать. Он чувствует себя маленьким мальчиком. — Прости меня, Осаму. Мне правда жаль. — Его взгляд смягчается. Дазай, наверное, впервые слышит это. Он замер, смотря с недоверием. — Слишком поздно извиняться, ты уже вырастил взрослого человека. Мне просто хотелось услышать от тебя, не делаешь ли ты это назло мне. Когда мне было четыре, я уже был уверен, что ты меня ненавидишь. А теперь мой собственный сын любит больше тебя, чем ме…— — Я люблю тебя, Осаму. И ты это знаешь. — Огай улыбается морщинками под глазами. Ему пятьдесят восемь, и он впервые говорит это. — … — Осаму не имеет малейшего понятия, как ему себя вести. Он открывает рот, чтобы что-то сказать, но вместо этого его глаза наполняются слезами, и он утыкается в плечо отца лбом, дав волю чувствам. Мори принимает это. Он прожил уже бóльшую часть своей жизни, и лишь с рождением внука понял одно: слова действительно очень важны. Этим же вечером он выключает светильник около кровати и поворачивается в постели к читающему книжку мужу. — Юкичи, тебя устраивают наши отношения? — Он укладывает голову на его плечо. — У тебя уже закончились поводы для того, чтобы ебать мне мозги, и ты решил поискать их вместе со мной, как чертова Даша-путешественница? — Он ухмыляется, не отрывая взгляд от книги, и целуя Огая в висок. — Прости меня. — Огай выглядит совсем странно. Внутри него происходят огромные перемены. — За что это? — Теперь разговор действительно поинтереснее, и он наконец отрывается от книги, откладывая её. — За то, что ушел тогда в мафию, ничего тебе не сказав. Юкичи смеётся низким голосом, поворачиваясь к мужу и изогнув брови. — Думал, что ты будешь тянуть до моего смертного одра. Мори вообще не выглядит так, словно он шутит. — Прости, что не сказал тебе о своём сыне. Он был незапланированным, ты это знаешь. — Боже, ты решил вывалить все это спустя столько лет недоговоренностей? — Он поднимается на локтях, смотря на Огая настороженно. — За то, что стал боcсом мафии. — Да что с тобой… — За то, что когда ты признался мне в любви, я промолчал. — … — Фукудзава отводит взгляд, проводя по своему мускулистому плечу рукой. — За то, что никогда не говорил тебе, что люблю. А я очень люблю тебя. — Огай тоже садится на кровати, смотря в глаза мужа таким честным взглядом. Юкичи чуть ли не дрожит. — У тебя рак, и тебе осталось два дня? — Он пытается найти оправдание словам своего мужа. — Не-а. Не дождешься. Мне ещё жить и жить с моим любимым мужем. — По его щекам текут слёзы. — Боже, Ринтаро… — Юкичи притягивает его к себе, усаживая на колени и крепко обнимая. — Я тоже люблю тебя. Фух. Просто… ФУХ, блин. Это оказалось так легко, так приятно говорить это, говорить то, что чувствуешь. И это, блин, совсем не сложно. — Очень люблю. Я безумно люблю тебя, Юки, ты смысл моей жизни. — Мори не может перестать рыдать. Ему пятьдесят восемь, и он впервые чувствует себя таким свободным.

***

Дазай никогда не чувствовал себя таким окрыленным. Конечно же он, мать его, знал, что папа любит его. Но слышать это… так трогательно блин, так приятно! И он хочет исправить кое-что в своей жизни. Он тоже кое-кому ни разу не говорил что-то очень важное. Чтобы отдавать единицу энергии, нужно для начала ее получать. И теперь Осаму заряжен на все сто. И он готов дать это любимому. Букет цветов — да почему бы и нет? Ему открывает дверь Чуя, такой домашний, с небрежным хвостиком на голове и в одной лишь футболке с засыпающим Рю на качающихся руках, прикладывает палец к своим губам и шипит на мужа, чтобы тот не разбудил Акутагаву. Сонными глазами он наконец замечает букет. Эти глаза резко распахивается от удивления, и он бодрится, чтобы не выронить ребенка от шока. Осаму проходит внутрь, снимает пальто и обувь, аккуратно целует сына в лоб и забирает его из рук Накахары, затем протягивает букет любимому и целует теперь его в щеку с сыном на руках. — Там их чётное количество, я правильно понимаю? — Шепчет Чуя, смотря на инородный объект в виде огромного букета. Осаму отрицательно качает головой, затем несет сына в кроватку, осторожно укладывая. Убедившись, что тот спит, он осторожно закрывает дверь и выходит к мужу в коридор. — Может, объяснишься? — Уже чуть громче говорит Чуя, ставя букет в вазу на столе. Осаму словно под наркотой, расслабленный и улыбающийся, подходит к Чуе вплотную, обнимая со спины, и осторожно целует в висок, медленно качаясь, Он отпускает голову до его уха, крепче прижав к себе за талию, затем тихо-тихо, но отчетливо шепчет: — Я тебя люблю. — Сердце поет, когда он говорит это. Что говорить о Чуе, сердце которого вот-вот выпрыгнет из груди. — Т-ты чего? — Он вздрагивает, смотря тем же взглядом, что и много лет назад, когда Дазай впервые поцеловал его. — Что-то не так? Ты удивлён? Ну, вряд ли я бы был твоим незаконным мужем и отцом твоего сына, будь это не так. — Он продолжает качаться из стороны в сторону, обнимая Чую все крепче, прижимаясь к его спине и зарываясь носом в рыжие волосы за ухом. — Я знал, конечно же, но ты никогда этого не говорил… Осаму перестаёт улыбаться, услышав дрожащие нотки в голосе мужа. Он поворачивает его к себе лицом и видит дорожки слез на щеках. Он чувствует определенную вину за это. Он собирает губами эти слезки, заставляя Чую хихикать от щекотки, но они снова льются. — Я очень люблю тебя. Ты моё солнце, Чу. — Он, видимо, решает раздавить Накахару, потому что после этого поток слез уже не остановить губами. Осаму молча обнимает его, гладя по спине. «Я, блять, должен был говорить ему это каждый день.»

***

Отец и сын научились говорить о любви, и теперь ни один день в их домах не обходится без этих слов. Ни один звонок не заканчивается без «люблю тебя, пока!». И Рюноске растет видя, как родители любят друг друга. Видя, как дедушки мило воркуют, несмотря на возраст. Пускай обеим парам это далось не так легко, но они научились говорить о том, что чувствуют.

***

— Люблю тебя, пока! — Рюноске сбрасывает звонок, смотря еще пару секунд на экран, но его резко пугают со спины, и он чуть не роняет новенький айфон на кухонный кафель. Источником крика был никто иной, как папа Осаму (больше и некому, Чуя в командировке). Мужчина с щетиной, ему, черт возьми, пятый десяток идёт, но он смеется искренне с такой тупой вещи. — Папа звонил? — Не. — Он блокирует экран телефона, скрестив руки на груди. Ему шестнадцать, он воплощение хмурости, и делать вид, что он только что не взвизгнул как цапля, вполне в его стиле. — А кто? — Дазай наливает стакан воды и пьет. — Друг… — Рюноске отводит взгляд и направляется в свою комнату. Дазай улыбается. — Теперь друзья говорят «Люблю тебя» на прощание? — Дазай останавливает его, положив руку на худощавое плечо. Рюноске краснеет. — Ну… мы так шутим… — Он совсем забыл из-за испуга, что в конце сказал это. — Что-то не верю. Рю, почему ты не хочешь мне рассказывать? — Дазай в хорошем настроении и Дазай, который злится на сына — два разных человека. И первому, может, и можно рассказать… — Ну, я встречаюсь с парнем в школе… Он учится в параллели. — Акутагава вздыхает, обдумывая возможную реакцию отца. — Ты говоришь ему о том, что любишь его? — Э? — Слишком резкий и странный вопрос от отца, которому ты впервые говоришь о том, в кого влюблен. — Ну да… Осаму расплывается в искренней улыбке. Всё же, слова чертовски много значат. От них может зависеть твоя судьба или то, каким вырастет новоиспеченный человек. Колесо сансары не дало оборот.