До последнего вздоха

Олег спал неспокойно. На самом деле, ему редко удавалось насладиться безмятежным и долгим сном. Кажется, ужасы войны отпечатались на внутренней стороне его век, поэтому даже когда он закрывал глаза – он всё ещё видел их. Он видел разорванные трупы своих сослуживцев, ощущал привкус песка во рту и слышал свист пуль, пролетающих прямо над его головой. Может Олег и убежал когда-то от Сирии, но каждый раз она догоняла его во снах. Сегодняшняя ночь не была исключением. Он смотрел, как его ребята умирают. Кому-то в грудь летит целая обойма, кто-то подрывается на мине. Олег видел, как последнего солдата сшибло снарядом, и ничего не мог сделать с этим. Это его вина. Всегда его вина. Он бежит уже долго, ноги не слушаются, но Олег не останавливается ни на секунду. Палящее солнце обжигает кожу, в глазах темнеет, а в легких катастрофически мало воздуха. Экипировка почти вся разодрана, в левом бедре пуля, в правом предплечье – две. Повезло. Он весь в чужой и своей собственной крови. Кажется, она покрывает каждый участок его тела. Он чувствует привкус железа даже на языке. Адреналин переполняет, именно поэтому Олег не видит, как на него набрасываются со спины. Он реагирует почти моментально – насколько позволяет его состояние – не даёт повалить себя на землю, кулак молнеиносно летит в лицо осмелившемуся напасть на него уроду, бьëт ровно и безжалостно. Наëмник ощущает позади себя чьë-то присутствие слишком поздно – по голове ударяют чем-то тяжёлым, его шею стягивает чёрный жгут, ноги подгибаются и он ударяется коленями о землю. Он не может сфокусировать зрение – перед глазами плывëт. Пальцы цепляются за верëвку – бессмысленно. Он чувствует, что задыхается.

⋇⋆✦⋆⋇

Олег распахивает глаза, почти сразу же осознавая что всë это – очередной кошмарный сон. Пытается сделать вдох, но он не может. Он всё ещё задыхается. Вокруг кромешная темнота, но Волков понимает, что он не на сирийской земле: под его спиной – удобный мягкий матрас, а на его лице – подушка. На его бëдрах сидит Серëжа, никаких сомнений. На его бëдрах сидит Серëжа, в его руках подушка, и он душит ею Олега. Олег перехватывает его запястья, дергает в сторону сильно, скидывает с себя и пытается соскочить с кровати. Падает. Он всё ещё не может сделать вдох полной грудью. Ползëт к стоящему в углу комнаты торшеру – ему нужно включить свет. Он ненавидит темноту. Волков слышит со стороны кровати всхлипы, рука замирает на полпути к выключателю. Его передëргивает от понимания. Неужели это происходит снова?

⋇⋆✦⋆⋇

С Серёжей всё было не в порядке. И если Олегу приходилось сталкиваться с призраками прошлого во снах, то Разумовский видел своих даже при свете белого дня. Для Олега это было действительно тяжело – раз за разом переживать кошмары войны, наблюдать, во что превратила война его самого. Было больно вспоминать. Чаще военных действий ему снился только Серëжа. Каждый раз он улыбался так искренне, а в следующую секунду в лоб Олега упиралось дуло заряженного пистолета. И каждый раз Волков позволял ему выстрелить. Они говорили о случившемся лишь единожды, и Олег действительно простил. Он простил и даже пытался забыть. Но каждый раз, когда он говорил – он слышал свой хрип. Каждый раз, когда он смотрел на своё отражение в зеркале ванной комнаты – он видел шрамы и ощущал фантомную боль в груди. Но глядя на Серëжу, у которого слëзы в глазах блестели, стоило ему только взглянуть на Олега, он запрещал себе думать о тех пяти злосчастных пулях, которые, кажется, застряли в его груди навсегда. Для Серëжи тяжёлым испытанием было просто смотреть на Олега. Смотреть на него и понимать, что он мог собственноручно убить своего любимого человека. Своего друга. Того, кто всегда был рядом. Того, кто был для него семьёй. Сложно было принять, что Олег остался с ним. Было тяжело смотреть в зеркало, было боязно увидеть в нëм не себя, было невыносимо больно заглядывать в лицо Олега и каждый раз переживать о том, что в его глазах может таиться ненависть, было ужасно страшно причинить боль Олегу снова. Отвратительным было то, что это продолжалось: Серëжа часто не помнил своих действий, не знал, что говорит, но каждый раз приходил в себя, когда оказывался в сильных руках Олега. Он заливался слезами и, утыкаясь в Олегову шею, говорил о том, что не хочет жить. О том, что боится снова навредить ему. — Что, если однажды я просто не приду в себя, Олег? – напряжённо спрашивает Серëжа, ещё больше прижимаясь к Волкову. – Пообещай, что ты убьёшь меня тогда. — Ни за что, – закончил разговор Олег, поставив точку.

⋇⋆✦⋆⋇

— Серый, это всего лишь я. Тебе нечего бояться, җаным. Его здесь нет, – Олег медленно поднимается с пола и щëлкает выключателем. Комнату заполняет тёплый свет лампы, и теперь он может разглядеть сидящего на кровати Серëжу. Его волосы всклокочены, как у птенца, плечи несильно подрагивают, а сам он издаёт лишь тихие звуки, отдалëнно напоминающие плачь. Олег с особой осторожностью, чтобы не напугать, подходит к краю кровати и присаживается около Разумовского. Серёжа затихает. — Пожалуйста, посмотри на меня, Серёж, – Олег слегка касается его подбородка, и Сергей моментально обхватывает его запястье своей рукой. «Тëплая», – подмечает Волков. — Ты его снова видел? – рыжая голова медленно поднимается, и Олег смотрит, как губы напротив изгибаются в усмешке. Разумовский не плакал. Он смеялся. — Он и не уходил. Секунда – и на Волкова смотрит пара жëлтых глаз. И вот он снова не может дышать, а старые шрамы загораются новой болью. У его Серëжи руки холодные всегда. Поздно вспоминает. — Мне нечего бояться. Ты совершенно прав, – по спальне раздаётся истерический смех не его Серёжи. – А что насчёт тебя? Разумовский медленно сжимает запястье Олега и шепчет издевательски прямо в лицо: — Я тебя чуть не убил, а ты снова, будто цепной пëс, бежишь ко мне по первому зову. Может мне снова надеть на тебя ошейник, Олег? Олег заново учится дышать. Это не его Серёжа. Он вырывается и в моменте оказывается около двери, дëргает ручку. Не успевает. Сзади опять раздаётся безумный хохот и в спину Олега летит что-то тяжёлое. Со звоном разбивается ваза. Стекло разрывает футболку, сдирает кожу. — Ты обещал, что не оставишь меня. Почему ты убегаешь? — Я не собираюсь разговаривать с тобой сейчас, ты невменяем, – хрипит Волков. — Не смей, – Разумовский в мгновение ока оказывается рядом с Олегом и бьёт его ладонью по щеке. – Не смей так говорить. Наемник чувствует, как к его лицу прижимается холодное лезвие. — Серëжа, просто послушай меня, ладно? – он медленно поднимает руки, уверяя, что не сделает больно. – Где таблетки? Ты принимал их сегодня? Разумовский не слушает. Он ведёт остриём от виска до скулы, оставляя алую полосу из капель крови на лице Олега. Играется. Волков просто беспомощен. Он стоит с закрытыми глазами и позволяет резать себя снова и снова, пытаясь незаметно открыть дверь заведёнными за спину руками. — Почему ты так сильно ненавидишь меня? – спрашивает он полушëпотом. Отвлекающий манëвр – не больше. Рука Разумовского с зажатым в ней ножом отрывается от лица Олега и повисает вдоль туловища. Волков нехотя открывает глаза и смотрит в искажённое злобой родное лицо. В глазах напротив он видит лишь безграничное безумие. Невыносимо. — Я всю жизнь ненавидел себя. Считал, что я – тряпка. Но посмотри на себя, Олег, – Сергей запускает ладонь в тëмные волосы и тянет сильно. – Ты абсолютно такой же. Тряпка, раз терпишь к себе такое отношение, – нож со звоном падает на пол, – именно потому я тебя презираю. Олег чувствует, как руки Серёжи обвивают его шею – нежно, почти любовно – и понимает, что это не очередной эпизод. Разумовский просто убьёт его. — Ты хочешь что-то сказать мне? – спрашивет Сергей незаинтересованно, надавливая на дыхательные пути. — Нет, – сквозь зубы отвечает Олег, и бьёт прямо в живот. Разумовский сгибается пополам и закашливается. Олег хватает его за волосы – не такие мягкие, как раньше – и одним резким движением заставляет упасть. Он прижимает его лицом к полу и наваливается сверху. — Где. Твои. Таблетки. – Волков ударяет его лицом об пол с каждым произнесëнным словом. — Шавка с цепи сорвалась? – Сергей не отвечает. Он снова смеётся и плюётся кровью. – Плохой пëс. Олег впервые не знает, что ему делать. Он не может оставить его. Он не хочет бить его. Но здесь нет его Серëжи, и он понятия не имеет, как его вернуть. — Просто скажи, где ты их хранишь, Серый, – отчаянно просит Олег, кажется, в сотый раз. Он поднимает сопротивляющееся тело с пола и тащит к выходу. — Отпусти! – кричит Сергей, и Волков просто не может слушать это. – Я покажу, просто отпусти. Олег не отпускает Разумовского до тех пор, пока они не оказываются в комнате последнего. Наëмник подталкивает его к шкафчикам, в одном из которых раньше хранились те самые таблетки. — Показывай. Разумовский вводит код, раздаётся щелчок. Он медленно открывает средний ящик в ряду и роется в нём с минуту. — Вот, – он разворачивается на носках и резко выкидывает правую руку вперёд, ударяя Олега в солнечное сплетение. Стоило ожидать. Дыхание снова сбивается, но Олег продолжает стоять на ногах. Безоружный Разумовский не опасен. — Наивная шавка. Олег чувствует, как начинает злиться. — Серый. Я не хочу делать тебе больно. Не вынуждай. Разумовский делает шаг навстречу к Олегу и сверлит его нечитаемым взглядом. Наëмник не знает, чего ожидать от такого Разумовского. Он отчаянно пытается высмотреть в его глазах что-то, что даст ему понять, что его Серëжа всё ещё тут, но не находит. — Мне жаль, что пяти пуль было недостаточно. Олег дëргается из-за этих слов, словно от удара током. Руки сжимаются в кулак, челюсть напряжена. — Ты не в себе, – он говорит это вслух больше для себя, чем для Серëжи. Просто напоминание. – Где таблетки? – он раздражён до предела. — Какая к чëрту разница? – улыбается Разумовский. – Давай лучше поговорим о тебе и твоих сирийских друзьях. — Что? – Олег хмурится и пытается держать себя в руках. Он до сих пор слышит их крики каждую ночь. «Это твоя вина, Олег». — Все те, кто были с тобой там. Они погибли из-за тебя, ты и сам знаешь это, не так ли? Сергей снова целится в голову, но Олег перехватывает его руку в паре сантиметров от своего лица. — Не тебе говорить о напрасных смертях. Разумовский делает ещё один шаг навстречу, а его глаза становятся ярче. — Ты подставил всех, и именно ты виновен в смерти своих парней, – он делает паузу. – Это целиком и полностью твоя вина. Кулак Олега летит Разумовскому в подбородок. Сергей отшатывается назад и спотыкается о выставленную ногу Волкова, и снова Олег прижимает его к полу, только теперь ему трудно контролировать свои действия – его трясёт от накатившей злости, от ослепляющего гнева, которому он никогда не давал воли, от нахлынувших разом эмоций, которые он постоянно глушил. Серёжа бы никогда не сказал этого. — И ты будешь жить с этим дальше, пока их трупы гниют в земле. Представляешь? У них даже могил нет. Ещё один удар приходится по скуле. Разумовский лишь смеётся громче и предпринимает слабые попытки освободиться. «Это твоя вина» – единственная фраза, которая крутится у наëмника в голове. — Тряпка. Ты даже признать это не можешь. Удар – и Волков ломает ему нос. Второй – рассекает бровь. Третий – разбивает верхнюю губу. Костяшки на руках Олега саднят и кровоточат. Он смотрит на Серëжино лицо, залитое кровью, и ему хочется кричать от злости и беспомощности. Олег ждёт, когда он заткнëтся. Ждёт, когда он попросит остановиться, когда он начнёт сопротивляться. Он ждёт, когда его глаза вновь станут голубыми, но этого не происходит ни после одного из ударов. А Олег не знает другого способа. — Знаешь, в чëм ещё твоя вина, Олег? – Разумовский судорожно хватает ртом воздух и держится за ворот растянутой футболки Олега, приподнимаясь на локтях. – В том, что ты оставил меня. И ты не имеешь никакого права говорить, что со мной что-то не так. Потому что это всё – твоя вина. Сергей захлёбывается своими словами, потому что его бьют в челюсть раз за разом до тех пор, пока он не начинает захлёбываться своей кровью. «Твоя вина в том, что ты оставил меня» – звучит у Олега в голове и он не может дышать. Его тяжелый кулак снова врезается в Разумовского. «Твоя вина в том, что они мертвы» – говорит Сережин голос в голове Волкова, и Олег продолжает избивать тело под собой. Он не смотрит, куда бьёт, поэтому не удивляется, когда вместо человека он видит под собой лишь кровавое месиво. У Олега в глазах скачут тëмные пятна, ему кажется, что его всё ещё душит невидимый чëрный жгут, ему кажется, что он на поле боя в Сирии, и единственный его противник – это его Серëжа, слова которого ранят намного больнее, чем чëртовы пули. И неважно, как сильно он будет кричать в попытках заглушить эти слова, ведь теперь они звучат в его голове всё громче и громче с каждым нанесëнным ударом. Олег ничего не слышит, в ушах стоит гул: свист, крики, хлопки, взрывы, плачь – всё смешалось воедино. Именно поэтому Волков не слышит жалобный скулёж и не замечает взгляд посветлевших глаз. Он не видит слëз, смывающих кровь с веснушчатых впалых щëк. Он не чувствует мягкое касание ладони к своему предплечью и беспомощное «прости». Олег сжимает руки на горле Разумовского и душит. Он не слышит, как тот извиняется, он не слышит, как тот хрипит, пытаясь выговорить его имя. Олег не знает, как долго он просидел на полу рядом с окровавленным телом, разглядывая свои пальцы и пытаясь оттереть их от крови. Он не знает, как он оказался в кабинете Серëжи. Не знает, как отыскал сейф, спрятанный за огромной картиной Ботичелли. Но он точно помнит, что паролем к сейфу был день его рождения, который он всегда отмечал только с Серёжей. Всегда вдвоём. Он помнит, сколько в сейфе было нераспакованных банок с таблетками Разумовского. Шесть. Три с половиной месяца Серёжа не принимал таблетки. — Может, я откажусь от препарата, Олеж? Я чувствую, что мне лучше. Я больше не вижу его, если задерживаю приём таблеток на время, – сказал Серёжа полгода назад. Четыре месяца назад Олег перестал контролировать его приëмы таблеток. Волков схватил одну из упаковок с препаратом и помчался в ту комнату, где оставил Разумовского. Пнув со всей силы дверь, Олег стремглав залетел в спальню и швырнул в Разумовского, до сих пор лежащего на полу, банку таблеток, которые разлетелись по всему полу комнаты алым бисером. — Почему ты перестал принимать их?! – кричал Олег, расшвыривая по комнате всё, что попадалось ему под руку. – Три месяца, Серëж. На что ты расчитывал?! На пол полетело зеркало, осколки разлетелись по комнате, создавая ещё больший хаос. Один впился в плечо Олега, второй разрезал ему щеку, продолжая менее глубокий разрез, сделанный раннее Разумовским. — Серый! – Волков метнулся к телу, обрамлённому кровью и разлетевшемися по полу таблетками и стеклом, и потянул на себя. Сопротивления не было. Не было вообще никакой реакции. Злость сменилась лëгким испугом. — Прекращай, родной. Олег потряс его за плечо. Ничего. — Серëж, – удар по щеке. – Прекрати, – ещё удар. Трясущаяся рука пытается нащупать пульс на запястье, но ничего не находит. – Нет-нет-нет, – тянется к шее – ничего. Его сердце не бьётся. Олег резко мотает головой из стороны в сторону. В глазах начинает жечь. В ушах звенит. — Серый, давай, поднимайся, – он снова трясёт его за плечи. – Пожалуйста, Серëж… – шепчет сорванным голосом. Волков смотрит на расслабленное разбитое лицо, замечает следы от удушья на бледной шее, усыпанной созвездиями из веснушек и родинок, касается подушечками пальцев невесомо и припадает губами к кровавому лбу. — Күзләреңне ач, җаным¹, – шепчет он, но ответа нет. По щеке катится одинокая слеза. – Серëж, – Олег ничего не видит, в этот раз из-за слëз, а не из-за неконтролируемого всплеска гнева, прижимается лбом к груди Разумовского и произносит извинения словно мантру. – Прости. Прости. Прости. Это моя вина. Всегда моя вина. За окном рассветает, и помещение, окроплëнное лишь багровыми каплями крови, постепенно окрашивается лучами солнца в красный цвет полностью. Олег вытягивается рядом с Серёжей, ложится на пол, усыпанный мелкими стëклышками, и смотрит на безжизненное лицо человека, за которого когда-то обещал отдать свою жизнь. На лицо человека, у которого он жизнь забрал. Волков медленно поднимается, позволяя стеклам сильнее впиться в его плоть, и склоняется над бездыханным телом. — Прости, – он оставляет поцелуй на лбу Серëжи, – Без бергә генә була алабыз.² Олег не может отличить слëзы от крови, старые шрамы от новых, и таблетки, разбросанные по полу, от смешанного с кровью стекла. Держа в своей руке холодную ладонь Серëжи, Олег свободной рукой сгребает разбросанные по полу таблетки и разом закидывает их в рот вместе со стеклянной пылью. Стекло раздирает горло в кровь, но Олег думает о том, что так будет проще проглотить препарат. Он снова ложится на спину и кашляет, по его подбородку стекают тëмные струйки. — Лучше бы я позволил тебе убить себя. Он смотрит на рыжие волосы рядом даже тогда, когда зрение затуманивается, и крепко держит Серëжину руку, когда начинает задыхаться в последний раз.

⋇⋆✦⋆⋇

　

— Олег, – Волков чувствует аккуратное прикосновение холодных пальцев к своему лбу. – Олеж, у тебя температура, кажется…– Серëжа гладит его по голове и глядит с беспокойством. – И ты очень тяжело дыш… Олег широко распахивает глаза и резко садится в кровати. — Серëжа? – он сгребает его в тесные объятия и утыкается носом в рыжие волосы. Мягкие, как всегда. – Прости меня. Прости, – хрипит Волков. — За что ты извиняешься? Олеж, у тебя жар, – Олег вскидывает голову и ловит Серëжино лицо ладонями, вертит из стороны в сторону, рассматривает каждый миллиметр. Убирает длинные волосы за спину и касается шеи. Белоснежная. Ни единого следа насилия. Серëжа смеётся тихо, и берёт его за руку. — Волче, ты чего? Олег вырывает свою ладонь из Серëжиных рук и поднимается с кровати. — Куда ты? – спрашивает Разумовский, непонимающие хлопая глазами. Олег молча выходит из спальни и шагает в ванную комнату. Серёжа следует за ним с таким же упрямством, не переставая задавать вопросы, которые настойчиво игнорируются. Волков открывает шкафчик в ванной и ищет в нём Серëжины таблетки. Оглядывает раз. Второй. Но ничего не находит. Разумовский наблюдает за ним с удивлением и молчит. Олег судорожно выдыхает через нос. — Таблетки где? — Жаропонижающие на кухне лежат… — Нет, – он медленно подходит к рыжеволосому и кладёт трясущиеся руки тому на плечи, сжимает до побеления костяшек. — Серый, где твои таблетки? Разумовский вскидывает бровь, его лицо выражает недовольство. — Почему ты спра… — Серëж, – голос у Олега предательски дрожит, а глаза краснеют. – Где? — В спальне. В комоде, вторая полка. Волков отпускает Серëжу и возвращается назад в комнату. Подходит к нужному ящику и тянет за ручку медленно. Одна баночка с таблетками. Олег берёт её в руки осторожно и открывает – пустая ровно на половину. — Объясни мне, что происходит, мать твою, – Сергей подходит сзади и тянется к банке с препаратом. Олег отдаёт сразу же. — Прости, җаным. — Ты мог просто спросить, Олег, – Серëжа тяжело вздыхает и проводит ладонью по волосам. – Я пью их каждый день. Я же обещал тебе, помнишь? Я пропью весь курс. Немного осталось. Олег смотрит на него с необычайной нежностью во взгляде и чувствует, что разваливается на части. Он никогда не простил бы себя, если бы потерял своего Серёжу. Он никогда не простил бы себя, если бы причинил ему боль. — Не молчи, пожалуйста. Если ты сомневаешься, я могу поехать к Рубинштейну… – в глазах Серëжи проскальзывает какая-то непонятная Олегу эмоция, и он отступает на шаг, руки начинают подрагивать. – Я что-то сделал? Олег… Что я сделал? Я не помню… Я… — Нет, – Волков сокращает расстояние между ними и заключает Серëжу в кольцо рук. Он ощущает, как Серëжины руки упираются ему в грудь, создавая невидимую, еле ощутимую преграду. – Ты ничего не сделал. Пойдём в кровать, родной, – он оставляет на Серëжиной щеке ласковый поцелуй и отпускает его. Показывает, что доверяет. Заверяет, что всё в порядке. Плечи Разумовского расслабляются, и он с хмурым выражением лица плетëтся за Олегом в кровать. Укладывается рядом, прижимается щекой к груди и обвивает руками Олегов торс. Волков пропускает сквозь свои пальцы его шелковистые волосы и чувствует себя спокойно, когда Серëжины холодные руки лезут ему под футболку. — Тебе приснилось, что я снова навредил тебе? Он…вернулся? — Нет, җаным, – Олег переплетает свои пальцы с Серëжиными и снова целует его в рыжую макушку. – У меня просто жар. Они какое-то время лежат молча: Серëжа греет свои руки под фуболкой Олега, пока тот вслушивается в его ровное сердцебиение. В какой-то момент веки кажутся слишком тяжёлыми для того, чтобы продолжать держать глаза открытыми. — Ты ни в чëм не виноват, – слышит Олег успокаивающий шёпот своего Серëжи перед тем, как погрузиться в сон, впервые за несколько прошедших лет безмятежный и солнечный. Ему снится Италия, жаркий пляж, голубые глаза Серëжи и его нежные поцелуи. «Ты ни в чëм не виноват» – говорит ему Разумовский. Наконец-то Олег может сделать вдох, не причиняющий боли. Наконец-то Олег может спокойно дышать.