Шерсть, полная дождя

Бейкер-стрит в цветах и спешке, густая влажная волна циклонного цунами катится по ней медленно и вечно. Толстые вороны, стражи баров, распушились и размякли, только их янтарные глаза светят, как забытый в солнечный день на подоконнике стакан виски. Джон ушёл ещё несколько дней назад, его серебристая мягкость ещё остаётся налётом на вещах, исчезающим ароматом мятно-хвойного одеколона, пятном от чашки кофе, ощущением его ветроподобной лекарской магии, похожей на бриз по зимней набережной. С его уходом не стало пусто, всё так же звенят смс, гудят вдалеке машины, завывают сирены, тикают ходики, а солнце продолжает стремительную гонку за собственным хвостом — или, подождите, может, это мы, это мы тянемся за солнцем. Он не собирался уходить, но должен был, потому что ты можешь провести половину жизни прикованным к чудовищу, но зачем? Чтобы после обнаружить битое стекло моментальных фото в воспоминаниях, о которое режется радужка до обесцвечивания? Там, где Джон рос, росли в нём человеческие мечты. И если их не поливать и не взращивать, Джон сам переставал быть собой. Он видел себя счастливым и солнечным, он видел себя вылечившимся, потому что любой лекарь мечтает об излечении для всего, что он любит. Излечить Шерлока не представлялось возможным. Он был переломан и сшит заново в неправильном порядке, заточен под расследования так, как таксы созданы для охоты на кроликов. И стоять рядом с ним было то же самое, как стоять у действующего вулкана — люди задерживались, а после их сносило потоками лавы, забрасывало пеплом, погребало под прошедшим временем. У него были в распоряжении все силы мира творить величайшую магию в мире — и не было власти над собой и собственной жизнью. Он был проклят и вырезан из бытия, обведён мелом и пунктиром. В момент опасности они были, как слитая команда, молния и гром, нить и игла, две яркие падающие звезды. Но когда ты слишком долго существуешь в изменённом пространстве чистого безумия, вне боевых действий оставленное под дождём оружие начинает ржаветь. Так ржавел и Шерлок — а, значит, и их отношения. Он становился невыносим в стоячей воде, начинал метаться во все стороны и нападать на Джона и сам на себя. Когда Джон вышел за дверь, Шерлок некоторое время смотрел в противоположное окно, а потом лёг на диван, отвернулся к стене и лежал так достаточно долго, чтобы солнце скрылось. Потом встал, прошёл на кухню и сидел там, водя длинным пальцем по крошкам. Крошки складывались в масти карт, а потом снова распадались. Как и мысли Шерлока — они непривычно скакали, меняясь с одной на другую так, словно в них был запущен какой-то необратимый процесс, но файлы не удалялись, а открывались по очереди и все вместе. Они знали все оттенки голосов и жестов друг друга, и Шерлок знал, что Джон не вернётся. Может, и к лучшему: никому больше он не хотел такой судьбы, достаточно было и того, что внутри собственной судьбы был заточен сам Шерлок. Под струями душа не стало легче. Вокруг витал аромат хвои и мяты, а сколько ни моргай, вкладки воспоминаний не закрывались. Шерлок схватился за голову и завыл — чёрная длинная шерсть проросла через его пальцы, длинные серебристые когти разодрали щёки, забрызгивая душевую кабинку светящейся кровью. И это не помогло. Это тоже не помогло. — Он нападал на людей? — Нет. — Тогда я не до конца понимаю, почему это моя проблема. — Ты можешь его остановить. — Всё ещё не понимаю. — Джон, — вздохнул Лестрейд. — Там же гражданские. Их нужно защитить. Джон резко развернулся, и горячий кипяток плеснулся на пол съёмной квартиры из ополовиненного чайника. — Я тоже гражданский. И меня тоже надо защищать, — Лестрейд отвёл взгляд. — И видит Бог, я стоял на посту дольше, чем кто бы то ни было, и я имел и имею полное право сказать, что это больше не моя проблема. И, да, нехорошо называть своего друга проблемой. но, откровенно говоря, Грег, я не помню уже, когда это не было проблемой. Я не помню, как это было без его постоянных срывов, криков, попыток напасть на меня или крушить стены. Я не помню, когда бы просыпался и думал, что у меня распланирован день, и я могу идти по этому плану — нет, это бесконечная гонка на выживание, и я не хочу больше выживать. Я молодой лекарь, у меня вся жизнь впереди, почему я не имею права просто пожить? Чем я заслужил это, почему ты считаешь, что раз ко мне привязалось чудовище, я обязан брать за него ответственность перед всем светом? Я что-то не помню, чтобы прекрасных принцесс заставляли остаться в пещерах дракона и следить, чтобы драконы не ели слишком много коров и не жгли местное население — нет, их спасали, Грег. Их спасали! А драконов уничтожали! — Ты предлагаешь его уничтожить?.. — тихо спросил Лестрейд. Джон потёр лицо, а потом медленно поставил чайник на подставку и взял пакет молока. — Я ничего не предлагаю, — сказал он мёртво. — Просто оставьте меня все в покое, пожалуйста. Я отдал всё, что у меня было, едва сберёг часть себя для того, чтобы начать свою жизнь снова. Как он будет справляться — не моя забота. Взрослые люди не несут ответственность за других взрослых людей, понимаешь? Они в любой момент могут выйти из отношений вне зависимости от причины. И дальше это уже ваша проблема, она всегда была вашей проблемой. И вместо того, чтобы сейчас давить мне на совесть, просто подумайте о том, что я держал оборону всё это время, оплачивая её из своих эмоциональных и физических ресурсов. Когда вы все должны были на самом деле защищать меня! — его голос повысился и сорвался. Джон чуть дрогнувшей рукой разлил молоко в чай, а потом в полной тишине вынул из буфета печенье и положил в расписную тарелку. Сухие монетки печенья звякнули, рассыпаясь, и они оба вздрогнули. А потом, не сговариваясь, отпили чай и молча посмотрели в окно. Лестрейд знал, что Джон был прав. Но он сожалел, что тот был прав. Потому что теперь его работа стала ещё сложнее. — Чтобы поймать оборотня, вам нужен оборотень, — сказал Майкрофт, спокойно допивая кофе из термоса, глядя на кафе, в котором бесновался его брат. Из разбитого окна вылетел горшок, а потом подставка в виде маленького проводника в поезде. — Я готов. — Сэр, мы не убеждены… — А я убеждён, — Майкрофт передал термос Антее и, припав к земле, моментально принял свою звериную форму. Его шерсть серебристо переливалась в свете фонарей, и он плавно и молниеносно влетел в кафе… …и вылетел из окна через несколько секунд. — Врача! — рявкнул Лестрейд, кидаясь вперёд, пытаясь зажать огромную рваную рану на боку обмякшего зверя. — Врача! Врач зафиксировал время смерти. На вершине высотки слышны были только вертолёты, кружащие вокруг. Сигнала стрелять пока не было, но Шерлок знал, что он будет. Мозг сбоил, меняясь калейдоскопическими кадрами воспоминаний, а включающиеся на мгновения секунды реальности резали сердце непереносимой болью. Лифт звякнул. Шерлок замер. И резко обернулся. Знакомые шаги. Запах мятно-хвойного одеколона. — Помнится, когда мы только встретились, я думал, какой интересный и приличный молодой человек, — весело сказал Джон. Но на самом деле подтон его голоса был невесёлым, и Шерлок знал этот тон, и знал этот голос, и понял, зачем Джон здесь. — И что теперь? Шерлок тихо заскулил и медленно опустился на землю — одновременно с тем, как Джон опустился на колени. Большая тёмная волчья голова опустилась, придавливая колени своим весом. Шерлок прикрыл глаза, слушая тепло под подбородком, и протянул лапу, чтобы Джону было удобнее. Он знал, что в шприце на этот раз не успокоительное и не транквилизатор. Он слишком много натворил, и он хотел уйти так, с этим ощущением тепла под подбородком, со знакомым запахом хвои и мяты. Укол был быстрым и безболезненным, но Джон всё равно сказал ласково: «Тише, сейчас перестанет болеть». На шерсть как будто бы упали тёплые капли. Но, может, показалось. Это было последнее, что Шерлок почувствовал. Тёплые пальцы, перебирающие шерсть на лбу. И капли, падающие как будто не с неба. А из чьих-то распахнутых глаз.