Устав

Соуп смотрит на Гоуста и делает глоток из бутылки — раз. Соуп смотрит на Гоуста и разглядывает плечи, скрытые тканью — два. Соуп смотрит на Гоуста и практически ненавидит его — и три. Все это — последовательность действий Соупа на протяжении вечера. — Не многовато? Жар в горле, в животе и пустота в голове. Отряд на увале, но Гоуст все равно не дает расслабиться ни на чуть. Соуп смотрит на Гоуста и делает глоток из бутылки. Пятой ли, шестой — честно, я не считал. — А разве да? Гоуст многозначительно поднимает брови, хмурится, делает неразличимый звук. Опять недоволен, думает Соуп и бегло оглядывает лейтенанта Райли. Ах, простите. Лейтенанта Саймона «Гоуста» Райли. Произносить имя или звание Гоуста с каких-то пор для Соупа стало считаться за преступление; грань, которую он не имеел права переходить. Проговаривать вслух теперь было стыдно: на губах отпечатались подавленные стоны и звуки чужого имени; отпечатались в памяти вкус пота, слизываемого с губ и рвение, с которым Соуп произносил треклятое имя. Хвала богам, Гоуст об этом не знал. Правда? Ты в этом уверен? Соуп хмыкает. Соуп смотрит на Гоуста. Соуп отодвигает в сторону еще одну бутылку и тупо уставляется на… — Соуп, где твой настрой? — гремит Прайс и поднимает бутылку вверх, внимательно вглядываясь Соупу в лицо. Прайс додумать мысль не дает. Соуп переключается, вливается в привычный образ и делает вид, что ему, пожалуй, вообще ни о чем беспокоиться не приходиться. У него нет жены, ради которой он бы стремился выжить и вернуться домой. Нет партнера, которому будет горько его потерять. Есть команда — и Соупу достаточно. — Я отойду на секунду, — жар полыхает по всему телу, заливает лицо, что становится нечем дышать. Соуп поднимается, обходит толпу возле барной стойки, закрывает за собой дверь туалета и прилипает к ней. Соуп дышит. Так. Если вкратце. Соуп совершил непозволительную вещь. Чертовски кошмарный проступок. — Проебался, — додумывает вслух Соуп и продвигается к раковине, над которой в отражении зеркала его лицо горит красным. Умывается, старается унять беспокойство. Соуп себя не понимал и не понимал, что с ним творилось. Все как обычно: операция, которая в этот раз стоила им некоторых усилий, (что не ново совершенно), нескольких ранений, (что не ново тоже). Но не в этом суть. Соуп отловил пугающую мысль. Сначала — он ее умело проигнорировал. Ведь как это обычно бывает: некоторые потребности требуют их удовлетворить, а то, что в процессе дела его фантазия подкинула маску и прищур Гоуста совсем ничего не значило. Соуп так и подумал. Соуп — в первый раз — не напрягся. Что тоже не ново совершенно. В такого рода ситуации ново было нечто другое. И половина отряда бы уже подтвердила, что с Соупом что-то случилось. Однако, проведи расследование и спроси «Что по-вашему, случилось с Джоном МакТавишем?», результатом бы стали парочка неинтересных ответов. — Шило из жопы достали, — ответил бы с небольшим беспокойством Прайс. — Да захандрил чутка, — произнес бы Газ с последующим хохотом. И гробовое молчание от сами-знаете-кого. Соуп в себе нового ничего не заметил. Поначалу. Едва стало немного труднее молчать в присутствии одной личности; едва в порядке вещей стало наоборот — молчать; или же едва портрет Гоуста стал заменять условную курицу из взрослого журнала — во-о-от тогда Соуп решил обратить внимание. Дураком Соуп не был. Но просчеты случаются у каждого, верно? Отражение в зеркале счастливым не выглядит. И возвращаться обратно желанием не горит. Но другое, противоположное желание твердит — вернись. И Соуп слушается. Возвращается. Усилием воли сдерживает себя и не смотрит на Гоуста; проверяет свою выдержку, когда под столом сталкивается с коленом того самого; корчит из себя клоуна, на что, по-честному, нет сил. Соупу хочется кому-то въебать или получить по роже — чего больше, не знает. — А я и говорю ей, «вас не легко отвлечь, мисс?...» — заливает с энтузиазмом рассказ Газ, но внимание Соупа сосредоточено на одной точке. На чужом жаре тела, на темном пятне, что в сумраке бара выглядит черной дырой. В которую Соуп бы рад провалиться. Но Соуп мужик, Соуп не сопливая баба, не курица, которой чувства жрут все мозги. И Соуп бы рад потерять голову. Только вот… Не положено. Не допустимо. Устав. Пять букв. Пять звуков. Два гласных. Три согласных. А саднит как паршивая рана, которую не обработали вовремя и теперь она напоминает о себе на каждом шаге. Она как порез. Она как шрам. Всегда напоминает «я здесь» и приветливо, сука, ручкой машет. У-с-т-а-в, прокатывает на языке задумчиво каждую букву Соуп; не пытается вслушиваться в рассказ Газа — для этого надо наклониться к столу и напрячь уши — а Соуп и так, мягко говоря, напряжен. И вряд ли расслышит увлекательный порно-рассказ через широкий стол, ведь музыка в баре слегка оглушает. После «небольшого» взрыва все еще кажется, что в ушах звенит. Поэтому Соуп изгнанником сидит, отклонившись на высокую спинку, не по своей воле соприкасаясь с чужим коленом. Горячим, даже, И-исусе, сквозь ткань. Соуп делает все возможное, чтобы этот контакт не был прерван; быть может, чтобы этот контакт не продолжался. Трудное дело — делать выбор, где все варианты одинаково плохи и хороши. Гоуст убирает ногу сам. Соуп тихо вздыхает, делает новый глоток, ощущает как от потери касания его ногу начинает охватывать арктика. — А она мне такая «Я не мисс. Я — мистер», — продолжает Газ. — Как тебе рассказ, Джонни? — Гоуст наклоняется ближе, снова касаясь коленом, но теперь его будто не волнует физический контакт. Из-за нахлынувшего жара, бегущего по бедру, Соупа на миг отрывает от реальности. Взгляд Гоуста цепкий и ожидающий. Это сущая пытка. Соуп готовится взвыть, прокусить губу, отдернуться, простонать, черт тебя дери, Гоуст. Соуп снова вздыхает, пробует вспомнить, о чем был рассказ — но концентрации и внимания хватило на пару реплик, а потом Гоуст коснулся коленом и тогда… Соуп смеется и произносит одними губами: — Ставлю десять из десяти, — улыбается он Гоусту, глядя в глаза; сдерживает предательский порыв внутри сдвинуть колено, сильнее прижаться к Гоусту, коснуться, ощутить твердость чужого тела. Прикрывает на секунду глаза, чтобы переждать маленький конец света от манящей, гложущей, пожирающей твари, зовущей себя «жаркой близостью». — Пожалуй, — соглашается Гоуст и делает глоток, виски, бурбон, что ты пьешь сегодня, элти? — Как ты пьешь эту дрянь? — усмехается Соуп, глядя как Гоуст сглатывает; как капля остается на губах; как Гоуст слизывает ее языком. Соуп жадно наблюдает, машинально облизывает пересохшие губы, прогоняет каждую мысль о вкусе губ Гоуста, о бурбоне и смеси их общей слюны. Ерзает на стуле, чешет затылок, отдирает от Гоуста взгляд. — Хочешь попробовать? — звучит со стороны. Соуп поворачивается в вопросе. Все в нем — его пьяная улыбка, блеск в глазах, глупый трепет в сердце — единодушное «да». Соуп надеется, что всегда выглядит так и что его глупое сердце — просто неловкое дополнение. Он надеется, что Гоуст видит и не видит одновременно, что с ним происходит. — Хочешь, чтобы я попробовал? Попытаться, конечно, стоило. Но Гоуст лишь едва качает головой, грань стакана останавливается в миллиметре от его губ и Соуп хочет оказаться на месте этого тупорылого рельефного стакана. А затем Гоуст допивает одним разом все содержимое; ставит обратно на стол и натягивает на себя куртку. Соуп болван, когда поднимается следом; когда на вопросы «куда?», он отвечает смазанным «подышать». Как будто бы в баре воздуха не хватало — будто он был способен дышать в обществе Гоуста. Осень в Англии та еще дрянь, и его насквозь прошивает иглами ветра, когда дверь за ним закрывается. Соуп заворачивает за угол через два шага. Гоуст — темное пятно в паре метров, шесть с половиной футов в высоту; лицо, скрытое за маской; и кожа, что спрятана под ткань. — Паршивая погодка, правда? — заводит разговор Соуп, будучи без понятия, чем его продолжать. Его немного трясет от ветра, покачивает от алкоголя и зубы начинают стучать от холода. Гоуст же непоколебим и недвижим, коснись его — почувствуешь сталь. Внутри Соуп чувствует себя сыро; он сует руки в карманы, роется в поисках сигарет и зажигалки; чертыхается, найдя лишь пару хрустящих купюр. Глазами цепляется за длинные пальцы Гоуста в черных перчатках с открытыми фалангами; глупо таращится, мысленно корит себя за бестактность; стыдит за жар, громыхающий в ребрах; за пересохшее горло и голодный взгляд. Гоуст не смотрит в ответ; он протягивает сигарету; держа зажигалку, крупной ладонью закрывает пламя от ветра, дает закурить. Первый вдох ощущается манной; расслаблением, стоящим каждую тысячу; секундой, свободной от сомнений и в принципе мыслей. Первый вдох помогает забыть про Гоуста и последующей затяжкой вспомнить о пятне слева. О фасаде из красного кирпича, об облезлой краске на двери в бар, о пожухшей листве винограда, обнимающей дом. Гоуст справа и Соуп ощущает удар. Первый — прямо под ребрами, в грудной клетке; его собственное сердце, что с детским восторгом отвечает на присутствие Гоуста. Второй — мысли в его голове, сотни, тысячи, миллионы, громадное количество несчетных «нельзя». Третий — и он же реальный. Он — мокрая кладка красного кирпича. Он — встреча лопаток с твердостью стены дома. Он — глухая боль сзади. А главное Гоуст напротив и его ладонь на груди Соупа, что заставляет прижаться к стене. — Что ты здесь забыл? — Соуп знает о вариациях тона лейтенанта Райли. Соупу до невозможности знаком предупреждающий тон. Соуп каждый раз нарывается в попытках услышать его еще. Гоуст щурится, прижимает сигарету губами, делает вдох, затягивается глубоко и все еще давит твердой ладонью Соупу на грудь. — Разве нельзя? Курение для Гоуста не привычка, не зависимость, не способ расслабиться. Больше как ритуал, как возможность подумать. Соуп отчасти понимает его, но разделить того же отношения не может. Его жутко завораживает смотреть на курящего Гоуста, на клубы дыма, вылетающие из чужих губ; на морщинку между бровями, пролегающую, стоит раскрыть свое присутствие. — Я задал вопрос, — так трещит лед; так звучит провал в бездну, в прорубь зимы. Гоуст хочет ответ, но вместо слов Соуп может дать ему только удары тупого сердца. — Захотелось, — строит невинного Соуп, понимая, что копает себе яму; собственноручно толкает себя, давит пальцы, ухватившиеся за край и закапывает. Да знает он, не стоит нарушать уединение Гоуста; что легко нарваться на уничтожающий взгляд. И Соуп знает, что Гоуст ненавидит, если заставить его это признать — Гоуст терпеть не может одиночество. Ту тварь, что селится прочно и глубоко; ту тварь, что шепчет: «ты одинок»; в которую так легко верить и еще легче подтвердить, если дать Гоусту побыть один на один. Соуп знает, как там тяжело. Поэтому даже сквозь уничтожающий и испепеляющий взгляд, он приходит. Даже если не сможет ни минуты промолчать. Даже если встретит протестующий жест. Даже если его ждет стена, пол, земля, встречный кулак. Все таки это лучше, чем дать Гоусту съехать с катушек. Соуп в подробности не вдавался, но тот факт, что Гоуст ему позволял оставаться, что-то да значил. Но Соуп всего лишь товарищ, его и другом-то не назовешь. Хорошо, что Гоуст не знал. Просто отлично, что его устраивала условная тишина. Прекрасно, что Соуп волей удачи имел привилегию находиться рядом с Гоустом некоторое время. У-с-т-а-в, проговаривает в мыслях Соуп и делает последнюю затяжку. Он не смотрит на Гоуста — он и не знает, что может сказать, когда с разумом воюет желание, а всего одно слово «устав» разрывает на части рой повторяющихся «сгрести ткань чужой куртки в кулаки», «притянуть ближе», «поцеловать». Теперь на губах не «устав» — треклятое, ненавистное до скрежета и отметин в ладонях слово; на губы мягко ложится «поцеловать» и Соуп смотрит Гоусту в глаза, темные, как безрассветное утро, как ночь без луны; в широкие зрачки и утопает в них. Мерцающе улыбается. Соуп не против получить по ебалу — наоборот. Соуп жаждет. «Устав» не в силах противостоять «поцеловать», но Соуп знает про последствия, знает, что все поломает. И к черту субординацию. Доверие Гоуста. Вот что важно. Соуп не дурак, он это сам понимает. Но последнюю затяжку он выдыхает прямо в лицо Гоусту; в лицо, наполовину скрытое балаклавой; в раскрытые губы, прижимающие сигарету; в глаза-тьму, вытаскивающие душу. Но это лучше — получить хмурый взгляд «ты забываешься, сержант»; получить крепкую ладонь, что сжимает почти вместе с кожей на груди, и толчок о стену — легкая боль в затылке и опасный прищур напротив. Ха-ха! Но даже списать на алкоголь свое поведение у Соупа не получилось бы, оправдать недотрахом — тоже. «Дрочить на начальство — худшее, что ты мог придумать», думает Соуп. «Твой вездесущий флирт и игры стали сущим кошмаром», идет следом. «Ты действительно лучше бы научился затыкаться вовремя и не продолжать усугублять все», покалывает в груди, отдает на языке горечью и вкусом сожаления и стыда. — Я задал вопрос, — тем самым хриплым голосом произносит Гоуст. — И я ответи… — В баре. Соуп задирает брови в вопросе, таращится на Гоуста, соображая, по крайней мере пытаясь, ответ на какой именно вопрос с него требуют. Даже тот, что на подкорке мелькает жарким касанием колена, чужим полушепотом со стороны, не может оказаться тем самым. — Прости, не в том состоянии, чтобы вспоминать, — отшучивается он, все еще не стараясь Гоуста от себя оттолкнуть а зачем? — Попробовать, — напоминает Гоуст и воздух и кирпичная кладка, и чужая рука на груди, ощущаются Соупу раствором сюрреализма. Уверенность шаткая вещь, но сейчас даже последний на дереве лист сильнее ее. Соуп медленно расплывается в улыбке, хмурится в недоумении. Чужие голоса на улице кажутся ему знакомыми. Взглядом он намекает Гоусту «нас, наверное, ищут», но в чужих глазах видит резкое «нет». — Вряд ли у тебя в кармане завалялась бутылка бурбона, — скептически проговаривает Соуп, вспоминая о теме вопроса; тянется к запястью Гоуста, чтобы прекратить эту сцену; возможно, чтобы притянуть Гоуста ближе к себе. Прежде, чем он бы успел, Гоуст сам отпускает его. — Упускаешь из виду главное, — хмыкает Гоуст и поворачивается в профиль. Соуп клянется, это искусство — наблюдать за лейтенантом Райли, который в расслабленном состоянии выкуривает сигарету. Придерживает двумя пальцами, прижимает губами, втягивает щеки, пока вдыхает. Соупу нужно думать, а он бесстыдно разглядывает. — Например, что? — Сложно не заметить, когда тебя пожирают глазами, — поворачивается в ответ Гоуст и выдыхает дым Соупу прямо в лицо. А лучше бы в губы, пронеслось падшей звездой, ебучей кометой, погасшим солнцем. У Соупа мелко подрагивают пальцы в темпе, соразмерном плетению мыслей в его голове; в этих мыслях лейтенант Райли — уже не губы и глаза в десятке дюймов, а теплое касание на его собственных губах, тьма и взрыв одновременно. Соуп не отчаянный, он не станет просить. Его давно переломало в борьбе за вспышки нелогичных чувств и их более чем можно запросто пережить. Он не готов жертвовать званием ради увлечения. Ведь ничем иным он это не назовет. — Будь это так, я бы давно поглотил тебя и не стоял бы ты сейчас здесь. Короткий смешок, секунда, удар сердца, действие. Гоуст хватает за челюсть и это совсем чуть-чуть больно. — Я не шучу, Джонни. — Я тоже, — старается проговорить Соуп, но чужие пальцы жгуче впиваются в щеки. — Действительно? — А ты сам посмотри. Не видно? Гоуст обхватывает сигарету губами, Гоуст делает затяжку, Гоуст втягивает щеки, отбрасывает бычок, и прежде, чем положить Соупу на затылок ладонь и выдохнуть дым призрачным касанием губ, Соуп слышит насмешливое: — Нет. Соуп открывает рот. Соуп ловит дым. И, кажется, у Соупа кружится голова. Устав создан, чтобы его соблюдали, да?