Я не знаю

Я сижу на уроке. Одно предложение — вот и всë предисловие. Стул поскрипывает время от времени, лишь добавляя мне раздражения. Я сверлю бумагу взглядом, будучи застывшим над учебниками и тетрадью в неопределенной позе. Кажется, скоро там прожжется дыра. Но увы, причуды лазера из глаз у меня нет. Да что уж там, у меня, можно сказать, вообще никакой причуды больше нет. Опять. Какая ирония. А за окном опять июль. Впрочем, будь там ноябрь или март, роли бы это не сыграло. Погода… А не важно, какая погода. Потому что она всегда неважная: какая-то духота, пыли целые кучи, при том небо затянуто серыми облаками, и нет там ни малейшего просвета для солнца. Сильный ветер срывает отцвевшие цветы сакуры и уносит куда-то вдаль. Будто хочет забрать единственное то прекрасное, что осталось в этом проклятом городе. Я продолжаю пялиться на стол, рука потянулась к карандашу, желая будто записать хоть что-то на несчастной бумаге. Конечно, какой смысл просто смотреть? Хочется быть эффективным, хочется вынести пользу из урока, получить какой-то осязаемый результат своего просиживания штанов за партой — конспект бы подошел. Рука-то может и взяла карандаш по старой привычке, но заставить себя записать хоть что-то я так и не могу. Хотя, даже не пытаюсь. Всë, на что способно моë измотавшееся и знатно так помутненное сознание сейчас — это на автопилоте начать крутить карандаш между пальцами. Нервная привычка, от которой, я думал, что избавился уже давно. Этим действием я успешно натираю себе мозоли. Во мне играет нотка легкого мазохизма: найти себе другое занятие очень умозатратно. Проще продолжить стирать в кровь свою кожу о грани карандаша. Пальцы саднит. Странно, обычно я легче переношу боль. Я не бахвалюсь, просто мои нервные окончания на коже рук были разодраны в мясо столько раз, что от их чувствительности почти ничего и не осталось. После очередного укола боли я, сдержав тихий стон, с накатывающей волной удручения осознаю: болит не кожа рук, а кости внутри. Вот в них как раз чувствительность совсем не пропала, ну да, все по законам жанра. Будучи опытным в делах артритных, я делаю умозаключение: — Будет ливень. Я прервался, когда третий импульс прошëл через кисть, что заставило меня немного зашипеть от обострения весьма неприятных ощущений. Чëрт, это больнее, чем просто сломать себе руку. Нет, будет не просто ливень. Иначе бы моя кость не ощущалась куском свинца, застрявшего в плоти. — С грозой. Я бормочу эти слова вслух, ведь в конце-концов, остаюсь Мидорией Изуку, и некоторые вещи просто не меняются. Когда я осознаю свою оплошность, то чувствую мимолетное, но сильное и почти инстинктивное желание прикрыть рот ладонью, чтобы не продолжать ляпать лишнее. Я этого не делаю. Мой взгляд, наконец отрываясь от бумаги, скользит по комнате. Я сразу замечаю, как на меня, немного обернувшись и сузив глаза, пристально смотрит Каччан. Его губы же не выражают никаких эмоций, сжимаясь в неопределенную напряжённую линию. В конце концов, он выдыхает и говорит хриплым шепотом: — Ты опять не использовал гребаные таблетки? Тебе лучше сделать это, иначе я заставлю тебя или натравлю старуху Эрджи. Я в ответ лишь виновато отвожу взгляд в сторону, хотя я борюсь с желанием закатить глаза. Эти таблетки — единственное, что эффективно может снять мою хроническую боль в костях. Но эта штука настолько сильнодействующая, что после каждого приема я не могу отделаться от ощущения, что половина нейронов в моей голове не функционирует. Мне говорят что-то — а я могу даже не понять, кто мне это говорит, если не сосредоточусь на том, чтобы «быть в моменте» и не уйти глубоко в какой-то неестественный транс. Так что да, к чëрту лекарства. Я лучше потерплю, спасибо. Мне ещё нужны мои мозги. Итак, я отвожу взгляд, но, конечно, меня сразу ловит Айзава. Словно магнит, его единственный глаз не оставляет мне и шанса пропустить его взор. Учитель не делает замечаний, но то, как Ластик смотрит на меня, явно не является одобрительным, хотя, очевидно, дело не в нарушенной дисциплине. Во мне борются две диаметрально противоположные эмоции. В основном я чувствую себя виноватым, что продолжаю заставлять людей вокруг переживать за меня. Конечно, я осознаю, что корить себя делу не помогает, и что это весьма саморазрушительно. Но я не могу не чувствовать. С другой стороны, где-то на периферии сознания, ну, или «в глубине сердца», горит огонь отчаянной обиды. Я не знаю, почему он возник. Или с нездоровым рвением вру себе, что не знаю, боясь признать правду. Так или иначе, что я знаю точно, и признаться в чём не боюсь: я не злюсь ни на кого конкретного. Я злюсь в первую очередь на себя, и только потом на весь остальной мир. Я нервно взглатываю, хотя во рту очень сухо. Я не хочу отмахнуться от беспокойного вида учителя и продолжить «конспектировать», будто ничего не произошло. Мне ещё не настолько безразлично. Я не настолько чёрств для этого. Но это почему-то именно то, что я в итоге делаю, не найдя другого пути. Мне не удаётся отпустить ситуацию, которая для кого-то покажется сущим пустяком. Я больше не поднимаю глаз, ведь во мне сидит параноидальный страх того, что все вокруг пялятся на «странного» меня. Страх ли? А может, я наоборот только и желаю, чтобы на меня обратили внимание? Может я так лишь хочу показаться самому себе скромным? Опять-таки, я не знаю. Что было мне неведомо в силу собственной загнанности, так это то, что никто на меня совсем не пялится, а точнее, вообще не смотрит и случившегося взаимодействия не заметил. У людей есть свои мысли на уме. Если бы только я видел дальше своего пыльного и холодного уголка сознания, я бы понял, что всем всë равно, к лучшему или худшему. До моих ушей доносится звук начинающегося дождя. Когда успело набежать ещё больше туч? Впрочем, это именно то, что мне сейчас так нужно. Наконец духота сменится на приятный запах озона, и можно будет отвлечь себя от самобичевания на мелодию, что играют капли воды, звонко падающие на крыши, асфальт и листву. Изящный и резкий танец белых, как смерть, молний завораживает меня, что неудивительно: это гораздо более интересное зрелище, чем статичный текст в книге. И даже несмотря на растущую физическую боль, на душе отчего-то становится немного легче. Заглядевшись, я пропускаю звонок.