В плену немой одержимости

Вайз медленно моргает. Дышит глубоко и расслабляет мышцы. Откидывается на спинку кресла и протирает глаза. Не помогает. Её образ не стирается, застревает на сетчатке. Чёткий. Яркий. Улыбка, задор в прищуренных глазах и мягкие губы. Блики солнца в ясных радужках цвета морской волны. Белль – само очарование. Лучик света в мрачном мире, окрашивающий серые улицы в разные цвета будто бы сквозь призму, раскладывая спектр на отдельные оттенки, заставляя всё вокруг сиять и переливаться. Её не выкинуть из головы. Не стереть мысли. Не вывести – словно она проклятый паразит, заполоняющий всё, только при этом не отличимый от пушистого сгустка радости, а потому не хочется даже пытаться избавиться. Слишком нравится. Фея предупреждает о том, что Зайцы входят в каверну; Вайз концентрируется и подключается к банбу, смотря его глазами, но периферийным зрением всё равно замечая её. – Вам налево, через мост, – отдаёт чёткие инструкции. – И лучше поспешите, за вами следуют эфириалы. Рабочий ритм немного помогает – задание несложное и монотонное, отлично отвлекает от Белль, которой сегодня нет рядом. Хотя это ненамного лучше, ведь теперь не хватает её присутствия, её комментариев, её голоса, звучащего мурашками по шее, когда она перегибается через его плечо, вглядываясь в монитор. Это так… ненормально. Неправильно. Несправедливо думать о сестре – невинной, открытой и доброй – и представлять, как их взаимоотношения выходят на совершенно новый уровень близости. Как дружеские поцелуи в щёку на прощание превращаются в настоящие, жаркие и откровенные. Как случайные ненавязчивые прикосновения, естественные для сиблингов, становятся намеренными и провокационными. Только в его мечтах. Группа выходит из каверны, у Вайза не остаётся ни шанса не думать о ней. Белль нет дома, но она всё равно везде. Сидит на диване, оборачивается к нему, запрокидывая голову, задорно улыбается и спрашивает: «уже закончил?». Выбирает кассету им на вечер, размышляя вслух о преимуществах и недостатках каждого попавшего в её поле зрения фильма. Возится с Шестым, сидя прямо на полу и болтая обо всякой чепухе, а тот поддакивает ей своим смешливым «эн ан н-нэ». Белль смотрит ему в глаза и не отводит взгляд ни на секунду. Вайз чувствует себя грязным. Николь возвращается, виснет на нём. И то ли флиртует, то ли тем самым пытается выбить себе скидку – судя по румянцу на щеках, всё-таки первое. Вайзу всё равно. В его парадигме вселенной существует лишь одна женщина, носящая на себе выжженное клеймо «сестра». Отделаться от Николь, лечь в постель. Услышать, как поздно ночью Белль возвращается; от неё едва уловимо пахнет дорогим мужским одеколоном и сильно – её собственным ароматом, полынью и пряностями. Почувствовать, как она ложится на другую сторону кровати, накрывается вторым одеялом, и сдержать полыхающее огнём в груди желание развернуться к ней лицом, притягивая в свои объятия – так, как он делал в детстве. Вся жизнь Вайза теперь напоминает старательные попытки сдержаться. Сдержаться и не потрескаться, не лопнуть по швам, когда Белль вместо выбора фильма на вечер подходит и интересуется: – Ты, наверное, устал? Может, ляжешь сегодня пораньше? Только её глаза стреляют в сторону выхода, будто мыслями она уже на полпути к совершенно другому месту, куда более желанному, чем дом. Вайз не может отказать, соглашается, уходит наверх, слушая, как хлопает входная дверь. Он устал, он ужасно устал, вымотался из-за всего этого, но всё равно не может уснуть. В Вайзе почти не остаётся эмоций. Только полная отстранённость, скрывающаяся за ухмылкой, «приправленной хитринкой», как любит выражаться Белль. А на деле просто достаточно привычной, чтобы именно она отражалась на лице, когда внутри лишь полное опустошение. Белль бы заметила её искусственность, если бы не витала в своих мечтаниях. Если бы не возвращалась с прилипшими к одежде короткими белыми шерстинками. Они как бельмо на глазу – не потому, что портят внешний вид (Белль всегда невозможно красива), но потому, что выделяются, мозолят глаза постоянным напоминанием. Не его. В какой-то момент Белль подходит к нему, неловко мнётся и спрашивает: – Слушай, ты можешь поспать сегодня внизу, ладно? Мы хотели бы посидеть вечером наверху, и я не знаю, надолго ли он задержится. Вайз не отказывается. Просто сожалеет, что половина этого «мы» теперь относится не к нему, а к фон Ликаону, которого абсолютно не в чем упрекнуть: импозантный, вежливый, идеальная пара для его сестры. На диване холодно, пружины – бывшие совершенно незаметными, когда они валялись здесь вместе с Белль и смотрели фильмы, – жёстко впиваются под рёбра. И так проходит очередная бессонная ночь. Белль всё реже ночует дома, живёт будто бы на два мира сразу, пытаясь успеть везде, но всё равно проигрывает. Впрочем, нет, это Вайз проигрывает – закономерный проигрыш, ведь рано или поздно всё случилось бы именно так. Белль – свет, а свет не удержать в ладонях. И пусть она лучше сияет для фон Ликаона, чем останется с ним в вечно застывшем прошлом, рискуя потускнеть совсем. Мир вокруг Вайза выцветает. Блекнет, гаснет, будто на старых фотографиях (или новых кадрах с фильтром «сепия»; так странно жить в этом анахроничном мире, где смешались эпохи, где процветают старые технологии и рвутся вперёд те, что изобрели уже после катастрофы). Он – Фаэтон, лучший прокси в Нью-Эриду. У него под боком самый мощный ИИ, что только видели остатки человечества. Но много ли в этом смысла без неё? В лёгких будто нарыв, воспаление, не позволяющее дышать полной грудью. Хочется кому-то рассказать, вырвать заразу с корнем и поделиться с окружающим миром, но она язвенно прижилась внутри и не поддаётся. Слова о ней – как приговор, признание в своей неадекватности; Вайз слишком горд, чтобы взаправду их произнести. Белль всё-таки замечает; оглядывает его с головы до ног встревоженным взглядом где-то в перерывах между собственным счастьем, линяющим белой шерстью, и выдаёт: – У тебя всё в порядке? Выглядишь не очень. – Нормально, – врёт Вайз, но в горле мигом пересыхает – никогда не умел ей лгать. Белль подозрительно щурится, но не лезет в душу, справедливо полагая, что если захочет – расскажет сам. Она права, всегда права, только вот этим Вайз никогда с ней не поделится. – Ладно... – на её лице отражается грусть и толика (если только Вайз себе не надумал) вины. – Может, тебе развеяться? Отвлечься, провести с друзьями время? У Вайза нет настоящих друзей – только клиенты, коллеги и связные. И Белль, но она от него ускользает. – Я подумаю, – уклончиво отвечает он, и на том диалог завершается. Белль снова убегает, и ему остаётся лишь водить кончиками пальцев вдоль полок с кассетами, молча выбирая фильм в течение пары часов, чтобы в конце концов просто плюнуть и уйти наверх, встречая свою следующую ночь-без-сна. Простыни под кожей ощущаются, как наждачная бумага. Проигрыватель музыки молчит. Свет неоновых ламп; Вайз забыл их погасить, забывает уже несколько суток кряду. Её нет. Запах Белль ещё сохраняется – выветрившаяся полынь, аромат пряностей, потерявший свою изначальную густоту. Белль пахла свободой, а теперь её свобода обращается клеткой для Вайза: клеткой в собственной голове. Он будто зациклился на воспоминаниях. Вот Белль, она лежит на постели (наяву простыни становятся ещё жестче) животом вниз, болтая в воздухе ногами. В глазах искорки смеха, в руках книга, которую она уже давно не читает. Слишком увлечена болтовнёй с Вайзом (на коже выступает пот, несмотря на прохладу этой ночи), и даже роман в стиле нуар (Белль всегда находит светлые стороны в любом произведении) отходит на второй план по сравнению с ним. Вайз страшно скучает по тем дням, когда занимал в её мыслях первое место. Но Белль сумела пойти дальше, а он застрял, упал в каверну застывшего времени – жизнь вокруг бьёт ключом, люди суетятся, а ему остаётся смотреть словно из-под толщи воды. Белль отбрасывает книгу и тянется рукой к его волосам (погребённый воспоминаниями, Вайз не может сдержать стон) – привычный жест в её стиле, она любит растрёпывать ему причёску, и без того не слишком аккуратную. А потом пряди вечно лезут на глаза (Вайзу нравилось смотреть сквозь них на Белль – на сером фоне та казалась даже ярче), и Вайз в шутку жалуется на испорченный внешний вид. Она всегда тонко чувствовала его границы, за которыми прикосновения вызывают неловкость. Словно он – фотография, которую надо проявить, не оставляя в ванночке надолго, чтобы бумага не слишком изогнулась. Словно он – пыльца на крыльях бабочки-однодневки; перестараешься – и та уже никогда не взлетит. Только, хоть Белль и осторожна, это не помогает: Вайз всё портит сам. Он сам перестарался, когда из разряда «самый близкий человек» Белль перешла в «единственный желанный». А сейчас пожинает плоды; вертится на подушке, не в силах скинуть её образ – будто даже воздух здесь отравлен неоном их невзаимной любви. Вайзу слишком неохота вставать, чтобы погасить свет. Фантомная Белль задерживает пальцы в его волосах (реальная бы уже убрала руку; она как ветер – подойти, растрепать и улететь), запускает ладонь глубже, почёсывая затылок кончиками ногтей. Приближает лицо и рассматривает; взгляд – как на объект интереса, как на мониторы во время миссии (Белль ни за что бы так не посмотрела, но воображение будто намеренно исключает то выражение её лица, с которым она глядит на Ликаона). Вайз судорожно выдыхает воздух – с хрипом, словно накопленные противоречия с трудом позволяют ему дышать. Испарина пропитала футболку насквозь. Вайз трясёт головой из стороны в сторону, пытаясь сбросить наваждение. Не выходит. Футболку стягивает одним движением: за воротник, через голову, выгибая позвоночник. Снова откидывается на подушки, чувствуя некоторое облегчение – надо было уже давно так сделать. Почему он всё ещё спит в одежде? Не хочет смущать Белль, которой здесь нет? Белль кладёт руки ему на оголённые плечи, будто всегда мечтала так сделать (Вайз мечтал). Ведёт вниз, по груди, закусывая губу (делает так, когда взволнована или сосредоточена), наклоняется ближе, заглядывает прямо в глаза. Вайз пялится в потолок. Дыхание учащается – возбуждение напополам с паникой, и с толикой тошноты, скручивающей внутренности; он ненормален ещё и в потому, что от этого желание становится только сильнее. Пустота ширится, расползается до границ всего огромного мира; Вайз не хочет быть его частью, Вайз хочет сиять речными бликами под босыми ногами Белль. Искрами солнечных зайчиков. Светом домашних фильмов. Спектром радуги в её глазах. Ему бы обратиться вольным ветром и летать подле неё, упиваясь своей свободой. Замкнутой только на ней свободой. Белль садится ему на бёдра (член напрягается в нижнем белье, легко растягивая ткань, вот только тяжесть её тела не ощущается). Вайз заперт этой иллюзией, неспособный пошевелиться. Даже сделать вдох – воистину героическая задача. Она наклоняется к его губам (ну да, зачем ему вообще дышать, когда есть Белль?), сперва осторожно касаясь, затем постепенно смелея – действует напористо, почти кусается, но от этого страсть разгорается пуще прежнего. Вайз отупело касается пальцами своих сухих губ. На полках в ванной – множество кремов, бальзамов для губ, средств по уходу за кожей; они все – его, Вайза, но теперь пользоваться ими будто бы незачем. Белль забрала оттуда свой единственный шампунь «три-в-одном», и из ванной сразу вытекла вся жизнь. Руки оглаживают его живот, бока. Возвращаются к груди, сжимая сосок (Вайз повторяет движение, но это совсем, совсем не то) – хочется, чтобы Белль лизнула его своим языком, только направлять её кажется кощунственным (иллюзорная или нет, она вольна сама выбирать). Она всё равно разрывает поцелуй, оставляет несуществующие следы губ на шее, по всей груди, медленно перебирается на живот. А потом полностью отрывается, встаёт с него, коварно ухмыляясь; Вайз стонет от столь откровенной попытки раздразнить. Вайз стонет от её отсутствия. Руки ловят воздух, сжимают, силясь удержать несуществующее. Простыня противно липнет к спине. Неоновый свет, пусть и неяркий, ослепляюще бьёт в глаза. Вайз сжимает кулак на члене, не снимая белья. Жмурится; яркие фосфены в глазах напоминают о ней. С закрытыми глазами легче. Легче утопать в мечтах. Легче представлять, что в комнате не один. Как еë, а не его руки стягивают боксеры до лодыжек. Как еë, а не его рука обхватывает возбуждëнную плоть. Белль ласкает подушечкой пальца уздечку. Проводит невесомым касанием по всей длине. (Вайзу наплевать на смазку, на отсутствие нормального скольжения – он слишком глубоко нырнул в эти образы, чтобы задумываться о таких мелочах.) Еë ладонь, мягкая и осторожная, гладит в одном темпе не слишком медленно, но и не ускоряясь (от этой пытки он раз за разом вскидывает бёдра, толкаясь в свой – не её – кулак). Белль – смех в глазах, солнечные лучи. Невыносимо сладкий яд замедленного действия. Вайз падает, погружается глубже, упиваясь своей ненормальностью, своей тягой к сестре. Уже не находит себе оправданий – никаких идиотских «близкородственное скрещивание было распространено у аристократии». Такое не поддаётся никаким оправданиям; это словно болезнь, психическое отклонение, Эдипов комплекс или как-оно-там-звучит по отношению к горизонтальному инцесту. Ему кажется, будто во всём мире не существует большей низости, чем его одержимая любовь. Вайз чертовски любит. И сам факт осознания этого сводит с ума. Она ускоряет движения лишь в преддверии оргазма, улыбаясь в снисходительной манере (создаётся ощущение, что Белль и наяву всё знает – потому и сторонится, потому и ускользает всё чаще). Быстрые толчки, (судорожные вздохи Вайза в тишине и широко закрытые глаза,) фантомная музыка, звучащая только в его голове. Предчувствие разрядки. Взрыв. Потоки спермы, расплескавшиеся по пустым простыням. Холод. Неприятная боль – сухие движения натёрли чувствительную кожу; – следующие несколько дней она будет напоминать об этом моменте. О его падении. Позорном желании. Белль растаяла в воздухе – её никогда там не было. Он один. Теперь совсем один. Он не знает, как справляться. Оргазм делает только хуже; тошнота подступает к горлу, и схлынувшее возбуждение уже не может купировать отвращение к себе. Белль всё равно везде – выбирает плэйлист для музыки. Поливает цветок в горшочке. Смеётся и строит им планы на завтрашний день. Рисует новую рожицу на двери туалета. Планы Вайза на следующий день – проснуться. Если вообще получится уснуть. Планы Вайза на следующий день – соскрести застывшую сперму со своего тела. Снять бельё с постели и выкинуть, выкинуть прочь. Сдержаться и не разбить неоновые лампы. Смотреть слезящимися глазами на музыкальный проигрыватель, пока не возьмëт себя в руки и не натянет маску равнодушия. Дальше он не загадывает. Он везде видит Белль, свою любовь, свою мечту, свою ненормальную обсессию. Белль на фотографии с котом. Белль выбирает фильмы дня с Восемнадцатым. Белль тащит его за кофе и к игровым автоматам. Белль, Белль, Белль. Только Белль. Вайз один.