That'll be the day

Начало июня 1958 года. - Черт, ничего не получается! - отчаянно воскликнул Джон, пронзив своим выкриком тишину комнаты. Пол, лежащий на кровати закинув руку под голову, подскочил на месте и часто, сонно заморгал, как будто его только что разбудили. Они находились на Менлав-авеню. В данный момент тетя Мими отправилась за покупками, а проживающий в доме студент-квартирант сидел и учился на кухне. Джон с Полом заседали у первого в комнате и придумывали новую песню. Ну как придумывали, Леннон сейчас вступил в неравный бой с текстом: он настроился сделать его интересным, хлестким, цепляющим и фирменным, со всеми странностями и остротами. Маккартни понял, что это работу хотели сделать без него, поэтому ретировался на чужую кровать и прикорнул, пока автор-песенник сидел на полу рядом с этой самой кроватью с блокнотом в руке и жадно марал страницы. В комнате слегка тянуло табаком от импровизированной из газеты пепельницы, расположившейся прямо на паркете и подсвеченной ярким, интенсивным солнечным пятном. Из открытого окна временами доносился шелест деревьев, чириканья птиц, стрекотание цикад, а иногда шум от проезжего автобуса или автомобиля. Лёгкий ветер навязчиво заносил в комнату сладкий запах цветов, растущих на заднем дворе, за которыми тщательно следила Мими, или тонкими струями свежий воздух со своим специфическим, душистым ароматом самого начала лета. В остальном же в доме стояла образцовая тишина, на улице было неожиданно тепло, почти жарко, и все это завершало мерное шуршание Джона карандашом о бумагу до тех пор, пока тот не начал шумно ругать нерадивые буквы и слова. - Одна фигня получается, что это такое! - он капризно всплеснул руками. Пол, протерев глаза и слегка покряхтев, потянулся, легко сел, сполз к краю и деловито заглянул другу через плечо. Его взору предстала почти чёрная страница: везде все было зачёркнуто, перемарано, где-то виднелись обрывки отдельных слов. Такая тщательная работа не могла не впечатлить, только если бы ваше ожидание, перетекшее в невинный сон, не было бы так грубо прервано. - Может, просто мат припишешь, и будет достаточно провокационно? - слегка отстраненно из-за липкого, еще не спавшего сна съязвил Пол. - Да иди ты! - Джон сильно толкнул его локтем в колено, так что парень правдоподобно ойкнул, притянул к себе ногу и стал потирать ушиб. Леннон, как настоящий поэт, сидел, запустив пальцы левой руки в растрепанные светлые кудри, уперев локоть в согнутое колено, склонившись над бумагой и жадно прокусывая дерево пишущего инструмента. Это был карандаш Пола, и тот уже видел глубокие следы, которые оставил на нем Джон в процессе своих творческих мук. И хотя данный элемент хорошо дополнял этот образ, когда уверенные сжатия челюстей начали вызывать тихий хруст, хозяин не выдержал. - Ну, пусти ты бедный карандаш, сейчас раздробишь его, - Маккартни аккуратно стал отбирать у Леннона, как у ребенка, его игрушку, а Джон так же послушно, как ребёнок, выпустил её изо рта. - Ну что мне делать? Я уже почти забыл, о чем песня, - как-то плаксиво пожаловался тот. Пол ничего не ответил, а лишь неловко покрутил в руках карандаш и провел пальцем по чётким отпечаткам слегка кривого прикуса Джона. Он понимал, что не мог помочь и что Леннону не так уж и нужна была его помощь - он хотел справиться с этим сам. Наоборот, сейчас Пол являлся свидетелем довольно редкого момента, перед которым стоило задерживать дыхание, чтобы не спугнуть: Джон совершенно открыто показывал ему свое состояние во время творческого порыва. Показывал, что что-то не получается, мялся, выглядел простым человеком, который что-то пишет, и это что-то у него не получается, признавал ошибки, раскрывался. Из его образа улетучилась опасность, непредсказуемость, парадоксальным образом даже агрессия. Остались лишь совершенная мягкость, порой капризная детскость и его творческая натура - самая обнажённая из всех существующих натур. Пол сидел, подперев подбородок кулаком, и думал, что Джон сейчас весь, как его пушистые волосы, - такой светлый, воздушный, нежный, беспорядочный и очень Джон. За это он и любил их музыкальные сессии: из раза в раз большой, опасный Леннон, все время несший за собой шлейфом хаос, становился обычным парнем, с которым у него было много общего и который был, в сущности, невероятно прекрасен и мил. За недавнее время их отношения достаточно изменились. Они сделали хороший скачок в своём развитии за тот год, что общались, как в моральном, так и физическом плане. Удивительно для них самих, духовная близость, существующая между ними, была на невероятно высоком уровне, и вот, почти логичным в их представлении образом, она перетекла и в физическое русло. Для них обнажиться друг перед другом было далеко на так страшно, как рассказать о в разных смыслах потерянных матерях, а ублажить по дружбе, когда и без того они касались почти каждой другой части их тел и занимались самыми непристойными вещами почти друг напротив друга в кругу других людей и в темноте закрытых штор, казалось почти естественным предложением. Но они не часто прибегали к такой близости, хотя иногда выуживали из неё приятные бонусы для себя. Например, игра в гляделки в людном месте, случайные фразы, прикосновения, сознательное накручивание напряжения. А в частности, сейчас Полу страшно хотелось поцеловать Джона, и какая-то всеохватывающая нежность пронзила все его существо. Ему стало без особой причины почти физически приятно смотреть на него, до невозможности уютно и правильно тихо сидеть рядышком. Несочиненная песня или ненаписанный текст показались такими глупыми и мелкими вещами, совершенно несоразмерными тому чувству восторга от нахождения здесь и сейчас в этом чудесном мире, который позволяет жить эту наиприятнейшую в данный момент жизнь, такую легкую, беззаботную в этот рассвет лета, а главное, наполненную любимыми людьми и делами. Они так и продолжали сидеть в тишине. Пол не спешил её прерывать, не видя того, что бы Джон в этом нуждался, и просто разглядывал его, изучая нахмуренные брови, сосредоточенные глаза, подсвеченные солнцем длинные ресницы и вихры волос. Через какое-то время Леннон снова оторвался от листа бумаги и вскинул на него голову, тут же поймав неповторимо мягкий, блестящий взгляд огромных глаз напротив и еле уловимую полуулыбку. Он как-то смутился и, когда открыл уже было рот, чтобы опять жаловаться, осекся. - Ну как, любовь моя? Если не получается, то ну его. Иди ко мне, - Пол нагнулся, протянул руки и аккуратно обвил ладонями чужое лицо. Он наклонил голову набок и ласково спросил: - Поцелуешь меня? Сердце Джона пропустило удар. Где-то в глубине души он так невыносимо любил, когда Пол был нежный, когда тот проявлял эту нежность к нему, нежно называл, сам целовал, а особенно разговаривал ласково, почти сюсюкая. Это было так беззащитно и приятно купаться в чужой любви, причём такой, которая как будто ничего не просит. Не просит даже ответить, поцеловать в ответ или сказать: "я тебя тоже", словно и без того она настолько сильная и крепкая, что просто хочет, чтобы ты знал о её существовании. Но встречаясь с ней, Джон каждый раз чувствовал, что она немножко сильнее него, что она хочет на мгновение захлестнуть его, а тот должен слепо ей ввериться. Это не было плохо, но его из раза в раз это напрягало, он не успевал собраться перед этим, сгруппироваться перед прыжком, поэтому сейчас, как и всегда, стал пытаться встать в оборонительную позицию. - Дурак, не называй меня так, - захрипел тот, чувствуя, как сильно румянец залил щеки, а к горлу подкатил комок. Пол разумно проигнорировал эти слова, понимая, что Джон почти всегда так огрызается, и невесомо коснулся губами его скулы, горбинки носа, затем губ. Все его действия были настолько мягкие, как будто он целовал драгоценность, произведение искусства. Джон, чувствуя свою уязвимость перед этими прикосновениями, попытался схватить чужие губы и увлечь в грубый, страстный поцелуй, но Пол мягко отстранился, продолжая поддерживать руками чужое лицо приподнятым. В его глазах читалась фраза: "не надо". Что-то всколыхнулось в Джоне, и он почувствовал, что был готов отдать Полу душу за то, что тот понял. Понял, что на самом деле он хотел продолжать, что это было глупое, бессознательное сопротивление, желание перевести все на привычные рельсы, но ничего больше. Что ему было на самом деле хорошо, пусть он и не знал, как это показать. На мгновение Джону стало чуть легче, и он попытался отпустить ситуацию, не противиться ей сознанием. Пол стал снова и снова покрывать его лицо какими-то неприлично трогательными поцелуями, а тот закрыл глаза и рвано выдохнул. - П-пол..? - бесцельно позвал Джон, переполняемый эмоциями. - Да? - Ты... Я... Мне... Не важно, - не сформулировав, он уткнулся носом в его ладонь. Вторая рука, почувствовав пустоту из-за покинувшей её скулы, моментально скользнула ему на затылок, потеряв пальцы в волосах. - Я люблю-ю тебя, - зашептал сквозь улыбку Пол. Джон хмыкнул ему в руку и сверкнул на него ярким глазом, выражающим какое-то неверие, сомнение, надежду. - Мою кудрявую, пушистую, такую светлую, ясную любовь. Очень-очень люблю. Маккартни снова легко поцеловал его в губы, продолжая при этом улыбаться, и взъерошил волосы. Он был счастлив, потому что мог беззастенчиво делать то, что ему хотелось, радоваться этому солнечному дню и играть в касания, чтобы сразу после схватиться за гитару и вместе заниматься самым интересным делом на свете. Джон плавился под этими такими простыми и смешными прикосновениями, терялся в ощущениях. Мысли постепенно таяли и лопались, как мыльные пузыри, но на самом дне сознания оставалась одна, которая никак не хотела пропадать и непрерывно мешала. Такая маленькая жужжащая лампочка постоянно сигнализировала о непорядке. Смутное чувство чего-то непривычного, непонятного, что не укладывается в сознании, что ещё нужно как-то обдумать, прояснить, росло в геометрической прогрессии и в какой-то момент окончательно захлестнуло с головой. К щекам с новой силой прилила кровь и ударила в виски, от чего голова стала как ватная, неустойчивая, что ещё больше дезориентировало в пространстве. Видимо, так сказывалась непроработанность этой мысли или чувства, недостаток внимания, уделённого этому, от чего все время отвлекали поцелуи и слова, которые продолжал сыпать Пол. На грудь будто что-то навалилось, что-то несказанное, непонятное ощущение или желание, и сердце начало биться медленно, гулко, словно с трудом, разгоняя вязкую кровь, которая, казалось, вся скопилась у висков, а дыхание стало тяжелым, неровным. С каждым новым прикосновением эта потерянность и паника становились все сильнее, а складывалось ощущение, что не хватало всего лишь секунды или одного усилия, чтобы понять, что происходит. Джон стал тяжело моргать и хмуриться, медленно поднимая голову и мотая ей из стороны в сторону, чтобы сбросить с себя этот туман, при этом стряхивая чужие руки. Пол стал удивленно заглядывать ему в глаза, которые тот устремлял в различные углы комнаты, как бы ища себя в пространстве. И всего за мгновение ситуация в корне поменялась. Леннон, не замечая и не видя ничего и никого, тяжело встал и почти шатаясь вышел из комнаты. - Джон? - позвал его Пол, вывернувшись на кровати к проходу. Всё произошло так быстро и нечитаемо, что он даже не успел схватить его, чтобы остановить. Не понимая, что происходит, он тут же подскочил и побежал за парнем, который успел спуститься на первый этаж. - Джон! Ты чего убежал-то? Я не сделал ничего такого... - сказал Маккартни, начав бодро и ласково, в конце стушевавшись, уже не очень уверенный в собственных словах. - Нет, нет... не у меня дома, не пока на кухне кто-то, не днём, нет, это ужасно, - припадочно шептал Джон, направляясь к входной двери. Он как будто лихорадочно одевался перед Полом, выстраивал стены, перегородки, надевал маски, старался спрятать собственные мысли и реакции, но не мог сделать этого сразу, они буквально сыпались из его рук. Он почти влетел в дверь и выпал на улицу, делая ещё несколько слабых шагов. - Хорошо, не будем, - моментально согласился Пол, лишь бы Джон не вспылил. Он поймал дверь и выскользнул за ним во двор. Ему была совершенно не понятно это поведение: они столько раз делали это в самых различных местах и при самых разных обстоятельствах, что со стороны Джона использовать такие ограничения в собственной комнате при запертой двери было все равно что встать перед лужей в резиновых сапогах и сказать, что дальше он не пойдёт, потому что промочит ноги. Маккартни просто отказывался считать, что как-то переборщил или сделал что-то не то, он не мог в это поверить, а причин извне упорно не находил. Но когда он увидел, что Леннон пошёл вперёд к калитке, то кинулся за ним. - А ты куда? Джон? Может, вернёмся в дом? Я помогу с текстом, - мягко уговаривал Пол. - Не нужно, - тот остановился к нему спиной и достал сигарету. - Нет, не надо, давай по домам. Ты пойдешь к себе, а я к себе. Тебя папа ждёт, волнуется, - как-то спокойно, почти заботливо, но быстро заговорил он и напоследок повернул вполоборота голову, беспокойно взглянув на него. - Сейчас часов пять дня, я от силы у тебя полтора часа провел! - по накатанной ярко возразил Пол, всплеснув руками, но вдруг остановился. Пока не родившаяся мысль заставила его замереть на месте и ещё больше округлить глаза, напряженно дергая бровью. Холодное осознание сжало сердце и отдало в затылок. Он сглотнул противно вязкую слюну, какими-то мертвыми глазами взглянул на друга и бесцветно спросил. - Ты меня выгоняешь? - Если хочешь - да, - так же быстро и никак ответил Джон и сразу же отвел глаза куда-то в сторону. - Что? - снова вскинулся Пол. Он не мог поверить в происходящее перед глазами. С ним обращались так, как будто он совершил преступление против родины, а не просто пару раз поцеловал человека. - Ладно, тогда я пойду, пока, - просто ответил Леннон, открыл калитку и пошёл куда-то по улице в противоположную сторону от той, где был дом Маккартни. Пол сделал пару вялых шагов вперёд и молча смотрел на то, как отдаляется сгорбленная спина Джона. Он зло и загнанно опустил глаза в пол, сильно сжав кулаки и челюсти. Кровь прилила к лицу и заставила глубоко и быстро задышать. Ему захотелось со всей силы ударить калитку и плюнуть тому в след, но он лишь ещё раз сверкнул глазами и пошёл в дом забирать свои вещи. В первое мгновение он лихорадочно отрицал свою якобы вину, продолжая ругаться на Джона, и, пока шёл по лестнице, перебирал по косточкам, по секундам тот короткий эпизод в памяти: поэтапно вспоминал, прокручивая каждую деталь, пытаясь выяснить, что пошло не так, и найти любую лазейку для причины. "Больно? Я сделал ему больно? Да нет, не мог, я все делал очень аккуратно. Дёрнул за волосы? Да черт, да даже если дёрнул! То, как он меня хватает, ни в какое сравнение не идёт! Ему же нравилось... я знаю, я в глазах видел..." - он вертел с разных сторон в голове всевозможные догадки. Ему нужно было найти все варианты, чтобы впоследствии оценить, мог ли это использовать Джон, а потом вывести степень своей "вины". - "Он хотел чего-то... другого? Большего? А я его тогда остановил? Он от этого обиделся? Да как так! Это никогда для него не проблема! Просто берет и делает так, как ему нравится..." Молча и зло он собрал собственные вещи и слетел с лестницы, громко топая. Грудь и голову со всей силы рвало чувство страха. Возможно, это было излишне, Джон любил драматизировать и устраивать сцены, но ещё ни разу он не встречался с настолько беспричинной на первый взгляд ситуацией. Сердце предательски мелко и сильно стучало, терзаясь смутным призраком чувства вины. Он не хотел извиняться за несуществующие грехи, его тошнило от вероятности такого унижения, абсолютно низкого, злого, самодурного со стороны Леннона. Собственная гордость в первое мгновение выла и надсадно болела. В то же время он боялся, что действительно мог причинить вред Джону, но из раза в раз не находил места, где мог быть неправ, и снова возвращался к жалкой вине без проступка. Он вышел из дома, при этом так же с силой стуча ботинками, вымещая на пол частичку своего гневного смятения. Молниеносно захлопывая калитку, погруженный в свои мысли, он вылетел на дорогу и бросил короткий взгляд в ту сторону, куда пошёл Джон. Внезапно для себя Пол уловил вдалеке знакомый курящий силуэт, прислонившийся к фонарному столбу. Это заставило его остановиться и вглядеться в горизонт. Силуэт же как-то неловко дернулся, поймав на себе взгляд, затушил сигарету, развернулся и быстро ушёл, засунув руки в карманы и привычно сгорбившись. Маккартни почувствовал, что теряет связь с реальностью. Этот момент он не хотел оценивать никак. Пол с недоумением дёрнул головой в бок, пытаясь прийти в чувства, но она стала как каменная, глаза лихорадочно забегали по сторонам, заморгав, и, медленно повернувшись в другую сторону, как призрак, он поплыл домой. В груди вспыхивали разные оттенки чувств, тянущих и режущих, а в мозгу упорно просыпались различные догадки о том, что произошло, но все они раз за разом не имели смысла, как бы он не старался... В это время Джон шёл широким шагом, выстукивая каблуками ботинок какой-то ритм по асфальту дороги, изредка шмыгая носом, как бы в задумчивости. В его голове тяжело гудело отсутствие какой-либо мысли. Он не знал, что произошло, что он почувствовал, что с этим делать, что об этом думать, как вести себя дальше. Где-то по телу прокатывались отзвуки прошедшего переживания перетекающие из удовольствия и уюта в тревогу и испуг, но не формирующиеся во что-то целое или определённое. Он концентрировался на стуке собственных шагов и этом бессловесном утекающем ощущении, пытаясь схватить его за хвост. В груди вдруг сильно защемило от какой-то глупой беспричинной пустоты. Возможно, в этот самый момент ему был необходим другой человек, который бы помог ему разобраться, возможно, кинуться на колени к Полу и просто рассказать, как все было, но... этот поезд был упущен. Леннон шёл и шёл вперёд, все быстрее и быстрее, стараясь заменить физической нагрузкой мысли, убегая от решения и понимания проблемы, заставляя себя не думать. Он бродил таким образом долго. Достаточно долго, чтобы потерять счёт времени и чтобы ноги начали гудеть с той же силой, что и голова. Казалось, уже начинало потихонечку вечереть, когда было принято решение пойти в сторону дома. Птицы пели с энтузиазмом, похоже, желая напеться власть перед сном. Солнечные лучи становились ощутимо косыми, кое-где загораясь яркими золотыми полосками на деревьях или крышах домов, хотя небо оставалось полностью голубым. Воздух остывал, теряя поддержку солнца, готовясь в его отсутствие резко похолодеть. Но пока ещё тёплый ветерок приятно окутывал лицо и продувал одежду, создавая искусственное ощущение уюта и тепла. Джон, возвращаясь, шел уже значительно медленнее. Его как-то раскачивало между состояниями: с одной стороны, на улице делать больше было нечего, скоро стало бы совсем холодно, да и ему уже хотелось лечь, а с другой стороны - воротило от перспективы вернуться в то место, с которого все началось, видеть тётю или кого бы то ни было ещё, не дай бог, отвечать на любые расспросы... Выйдя на финишную прямую, где вдалеке уже виднелся его дом, он тяжело вздохнул и задрал голову наверх, разглядывая случайные облачка и птиц. Ему вдруг как-то некстати вспомнилось, как он месяц назад так же вечером разглядывал небо с мамой перед тем, как ему надо было внезапно рано домой. Он тогда очень грустил, что смог побыть у Джулии всего пару часов, а не целый вечер, как обычно, а она тыкала пальцем вверх и говорила что-то про чаек. И тут Джон почти явственно почувствовал, как она тогда трепала его по волосам, когда он, задрав голову, щурился, чтобы что-то увидеть. Это было так реально, что он встал как вкопанный посередине тротуара, широко раскрыв глаза. И что-то в голове щелкнуло. Легкое дуновение мысли увлекло его за собой, и ему показалось, как будто это прикосновение удалось так ярко вспомнить, потому что его сегодня гладили... точно так же? Так, значит, вот с чем все время мозг ассоциировал нежность, которую проявлял Пол, вот почему это вызывало такую бурю переживаний, вот почему с таким трудом удавалось успокоиться хоть на мгновение. Это была та самая всеобъемлющая ласка любящего человека, а не сексуального партнёра, которая всю жизнь была так ограничена и дефицитна для него, и лишь в последнее время он стал получать её в каком-то размере у матери, поэтому сравнить с чем-то другим мог с большим трудом. "Что за бред," - злобно шепнул он сам себе, отчаянно нахмурив брови. Он не хотел верить, что что-то может стоять рядом с Джулией, пусть и в таком простом деле. Холодные, злые мурашки стали бегать по спине, сковывая руки, которые, если бы не были сжаты в кулаки в карманах, наверняка затряслись бы. Дезориентирующая дрожь волной прокатилась по телу. Нос предательски защипало, и с совершенной неожиданностью для себя он понял, что глаза тоже начало щипать. Он испуганно вздернул голову и, ничего не контролируя, подался вперёд. Один широкий тяжёлый шаг, второй такой же, третий быстрее, четвёртый ещё короче и быстрее, и сломя голову он побежал к дому, бессознательно вытирая глаза рукой, лишь бы не потекли слезы. Он влетел в дверь с невероятным грохотом и взбежал на лестницу, игнорируя вопрошающие крики Мими, закрывая дверь в свою комнату и бросаясь на кровать головой в подушку. Джон со всей силы вжался в матрас, напрягая все мышцы в теле и задерживая дыхание, чтобы не дать воли чувствам, нахлынувшим так же внезапно и несправедливо ярко, как и днем. Его до глубины души поразила это догадка, она была для него такой сокровенной, личной. Настолько личной, что он бы не хотел рассказывать о ней никому на свете. Он чувствовал себя как никогда и ни в какой другой области беззащитным и маленьким, когда речь шла о маме. Любое воспоминание было слишком ценным, почти нереальным из-за столь долгой разлуки в детстве, что было страшно говорить о нем слишком много и думать слишком часто, чтобы не проснуться. И вероятность того, что какой-то другой человек прикасается к этому, а тем более залезает в это без спроса и ведома так активно и в такой особенной области прикосновений, пусть и не специально, пусть и без возможности догадаться, какое влияние это может иметь, выбила его из колеи. Он почувствовал себя беззащитным и маленьким теперь перед ним, перед Полом. А для него этого нельзя было допустить. Нельзя было терять бдительность перед ним. В его глазах Пол был невероятно самостоятелен, целеустремлен, ловок, гибок. Ему как будто не нужен был никто, и даже общение с Джоном было сознательным подчинением, которое по его личному усмотрению тот мог прервать в любой момент. И Леннон не хотел выдавать ему на блюде свое нутро в этом плане, несмотря ни на что. Найдя виноватого, он как будто обрёл ориентир и слабо выдохнул, расслабляясь и начиная ерзать на кровати, наконец-то меняя положение. Вдруг ему в бок что-то уперлось, и он замер. Медленно зашевелив рукой, он нащупал предмет и поднёс к глазам. Это был тот самый карандаш Пола, который тот со зла оставил тут, потому что Джон уже успел его испортить. И Леннон как-то опасливо положил его перед собой на край кровати. Тут он понял, что сам разозлил и расстроил Маккартни не меньше. От этой беспомощности перед двоякостью картины, в разные углы которой хотелось кинуться одновременно: и жалеть себя, и быть прощеным Полом - появилось яростное желание забиться в угол и навзрыд расплакаться. Но он взял себя в руки. Если какую-то сторону в этой ситуации занимать, то он решил, что нужно занимать свою. Джон скинул карандаш под кровать, похоронив где-то в клубах пыли и мусора, перевернулся на другой бок и закрыл глаза. Через некоторое время его придавил к матрасу тяжёлый и беспокойный сон, в котором он смог забыться на пару часов.

~

На следующий день Пол встал поздно. Ему не хотелось вылезать пусть и не из самой удобной и мягкой кровати, но из такой, в которой можно было не думать о предстоящем и прошедшем днях - по крайней мере, добровольно. Он долго и лихорадочно крутился с одного бока на другой, на каждом задремывая на несколько минут, чтобы слегка проснуться для новой смены положения на раскаленных от жары простынях. Голова казалась неправильно тяжёлой, набитой кирпичами, а глаза почти болели, когда их открывали. В отрывках сна плыли тягомотные картины: обрывки вчерашней сцены во дворе дома Джона, собственные мысли и догадки, просто ситуации того, как Пол с кем-то долго говорил или куда-то бесконечно шёл. Создавалось ощущение, что с каждой минутой он все больше и больше уставал от такого недосна, но чтобы вылезти из кровати и поднять голову не было сил. Непонятно из-за чего появилось такое состояние, но велика вероятность, что из-за повышенной моральной и физической усталости. Вчера, после того, как Джон выгнал его, он пошёл домой, сел на велосипед и поехал к Айвену, с которым они катались, наматывая круги по паркам и вокруг них, до самой ночи. В конце дня он был настолько перенапряжен, что быстро заснул, проспал несколько часов мёртвым сном, а потом до самого утра с все укорачивающимися урывками дрёмы ворочался. Наконец, в дверь его комнаты постучал папа Джим и позвал сына есть, так как завтрак давно остыл, а из дома все уходили. Пол вяло открыл глаза, почувствовав, как мгновенно налились свинцом веки, немного поморгал, глубоко вздохнул и рывком сел на кровати, не давая себе шанса передумать. Он тяжело спустил ноги на пол и немного посидел, стараясь прийти в чувства. К счастью, состояние оказалось не таким плохим, как думалось, он встал и зашаркал к ванной, чтобы сполоснуть лицо холодной водой и почистить зубы. Когда он появился вверху лестницы, степенно спускаясь вниз, переваливаясь с одной ноги на другую, отца уже не было - тот ушёл по срочному вызову на работу в выходной день. Майк же, как козлик, весело бегал по дому, как будто что-то искал, явно получая удовольствие от процесса. Яркое солнце пронизывало дом, давая младшему брату в напарники парочку теней. Из открытых окон долетал характерно летний шум и приятный запах нагретой травы с заднего двора. В голове мелькнула мысль, что погодка сегодня обещает что-то хорошее, в отличие от ночи. - А сколько времени? - все еще сонно спросил Пол, останавливаясь перед проносящимся мимо него братом и лениво потирая глаза - холодная вода помогла не в совершенстве. - И тебе доброе утро! - крикнул Майк откуда-то из шкафа с одеждой, в который прибежал. - Не знаю. Часов двенадцать? - Ого, - постно резюмировал Пол под впечатлением от того, как долго он смог проваляться при таком плохом качестве сна. - А ты куда? - С друзьями гулять, - быстро и бодро ответил Майк. - Жарко - мы хотим искупаться сходить. Ты не видел моих плавок? - А разве они не должны лежать там же, где вся летняя одежда? - задался философским вопросом Пол, медленно подходя к столу, на котором стоял завтрак, и кладя в рот кусочек холодного омлета. - Так, а где она? В этом же весь вопрос. Старший брат пожал плечами, медленно отводя взгляд куда-то в сторону, погружаясь в свои мысли. Майк махнул на него рукой и ушёл на второй этаж, очевидно, рыться в комнате Пола. И пока тот с усилием механически двигал челюстями, сыщик все же сумел найти заветную коробку и радостно сбежал вниз, чтобы похвастаться и окончательно собраться. Уже через несколько мгновений дом полностью опустел. Пол наспех доел и стал грустно шататься из стороны в сторону по первому этажу, как неприкаянная душа. Сегодня днем должна была быть очередная репетиция Куорримен у Пита Шоттона в гараже, и он не знал, как она пройдёт. В груди противно и навязчиво тянула неуверенность. Он понимал, что существует шанс того, что Джон продолжит на него обижаться, и отчаянно пытался себя уверить, что этого не будет. Что вчера была разовая акция, не было ничего серьёзного, обоим что-то показалось, как случайная вспышка недопонимания, которая для них двоих была настолько непонятной, что ничего не остаётся, как забыть о ней и похоронить в памяти. Ведь он же все-таки не сделал ничего настолько серьёзного, что можно было бы наказывать его второй день подряд? Эти мысли настолько болезненно бегали в мозгу, что он ничего не мог с ними сделать. Помимо абстрактных догадок и бесконечных перекручиваний возможных причин и следствий, его существо жег так открыто и спокойно стоящий на тумбочке телефон. Это был шанс связаться, поговорить, уточнить, что все хорошо, пускай и самым ненадежным, непрямым способом. Сознание, как искуситель, подкидывало самые разные поводы: спросить, как дела, предложить встретиться раньше или задержаться после репетиции, наврать, что забыл у него какую-то свою вещь, и попросить найти её. Создавалось ощущение, что от того в какую сторону он ходит или как дует ветер, предлоги позвонить казались ему то стопроцентно рабочим планом и вообще, терять ему нечего, то абсолютно дурацкой, неправдоподобной идеей. В конце концов, оставался шанс, что Джон сейчас сам ему позвонит по самому глупому и пустячному поводу, и все станет так хорошо, легко... И он наворачивал круги по крочешной гостиной, пытаясь разобраться в собственных желаниях и надеждах. А телефон предательски молчал, и тишина рвала душу на лоскуты. Потом сшивала их в нелепую картину надежды и снова рвала в другой последовательности вероятностей. От подвешенности и беспомощности что-то поменять определённо слегка подташнивало, а дикая зависимость от будущего делала нынешнее существование бессмысленным, как будто его жизнь сможет начаться только когда они встретятся, а сейчас стоит на паузе. Паузе, в которой душа мечется в разные углы и до одури ноет. В таком лихорадочном состоянии Пол провел несколько часов. Он пытался ещё полежать на диване и подремать, но нервно вскакивал и начинал ходить, пытался смотреть телевизор, но ловил себя на том, что просто его не слушает, пытался выходить во двор, чтобы проверить папин сад, но начинал снова нарезать круги. Так, незаметно пришло время одеваться и выходить. Казалось, что это утро длилось пару недель, а часы просто не могут показывать так желаемое время, на которое они договорились. Собирался он как в трансе, больше запомнив, как все время смотрел на часы, а не натягивал одежду. Подойдя к двери, он глубоко выдохнул, почувствовав, как в страхе по-прежнему тошнотворно сжалось сердце и горло, готовые покинуть этот корабль, но точно не выходить на улицу и приближать встречу. Ругаясь на самого себя за слабохарактерность, он вышел из дома, сел на велосипед и принялся отчитывать себя за то, что раздувает из мухи слона, что все будет хорошо, а нервничает он так, что сейчас вот-вот и задрожат коленки, что потом ему будет стыдно за это поведение. Но сердце с каждым метром колотилось все сильнее, как будто сводя всю грудь разом, горло нервно тряслось, отказываясь нормально глотать, а под ложечкой сосало все больше и больше. Когда Пол приблизился к заветному гаражу, он успел перенервничать настолько, что потерял чувствительность. Он крепко сжался всем телом и душой, не позволяя даже лишней мысли, и в голове звенела сухая готовность перед прыжком: в нормальное будущее или его пугающую альтернативу. Но вдруг, с удивлением Маккартни уловил звуки музыки. Причем окончание какого-то убойного рок-н-ролла. Он в недоумении слез с велосипеда и поспешил войти внутрь. - Ой, смотрите, кто тут! А мы думали, ты уже не придёшь! - поприветствовал его Пит, повернувшись на стуле лицом к входу и помахав. - В смысле? - осторожно спросил Пол. - Мы же договорились в три встретиться, а сейчас даже без пары минут, - он проверил часы и стал бегать глазами по лицам окружающих. Вновь вязкое чувство окутало голову, бросив кровь к ушам, а спина приготовилась к холодному поту. - То есть в три? Мы же на два передоговорились, - возразил кто-то, но Пол на него даже не посмотрел, уперев взгляд в Джона, который стоял к нему вполоборота и спокойно проверял струны. - Ч-что? - до него не сразу дошли слова, но поняв их смысл, Маккартни пронзила ледяная молния ужаса. - Ну, Джон сегодня утром всем звонил, сказал, что нужно перенести на час раньше. А тебе нет что ли? Пол судорожно перевёл взгляд на говорящего и сглотнул. Тело предательски выходило из под контроля, и он надеялся, что голос не будет дрожать так, как поджилки. - Нет... - А Макка, наверное, как девчонка, два часа в душе торчал, вот и не услышал, - приторно-сочувствующе проворковал Джон, наконец-то поворачивая голову и подавая голос, сразу же вызывая тихий смех, распространяющийся волнами по помещению. - Не правда. Ты не звонил мне, я все утро у телефона был, - внезапно твердо запротестовал Пол, сжимая кулаки. Яркий гнев прибил каблуком ботинка, как окурок, панику и помог голове удержаться на плечах. Джон лишь смерил его снисходительным взглядом и издевательской полуулыбкой. - Ну ладно, ладно, - примирительно поднял руки Пит, слегка напрягшись от порозовевшего лица Пола. - Ну, произошла разминка между вами, бывает. Давайте продолжать играть, коли нас посетил наш гитарист. Конечно же, ни о какой нормальной игре речь теперь не шла. Все самые худшие ожидания Пола воплотились в жизнь и даже хуже. Тревога и расстроенность маленького ребёнка, который нехотя обидел друга, ужас человека, который терпеть не может конфликты, гнев и злость несправедливо подставленного - все это смешивалось в нем шипучим коктейлем. Он не смел поднимать на Джона взгляд, неуверенный в том расплачется или ударит он его в следующее же мгновение. Маккартни сидел на стуле, напрягая каждый мускул, выражая все свои переживания на лице, от которого приходили в недоумение окружающие и которым упивался Леннон. Мозг отказывался выходить на пенсию даже в такой ситуации и взбалмошно, настойчиво пытался понять, что дальше делать, как поступать в новой ситуации, а заодно как-то поддать логике поведение Джона, но абсолютно ничего не выходило, и из-за этого пропадала концентрация: Пол часто пропускал мимо ушей какие-то реплики, пальцы не слушались и раз за разом попадали не по тем струнам. А в звеняще противном звуке очередной сорванной, ускользнувшей из под пальцев струны как будто звучали его истончившиеся нервы. Джон же сидел в противоположном конце помещения в окружении своих дружков, глупо смеющихся от каждой его остроты, гордо и вальяжно откинувшись на спинку стула. Сквозь полуопущенные веки и тень ехидной улыбки он наблюдал за Полом, холодно и беспристрастно одергивая его за каждую допущенную ошибку. Он мог прямо посередине песни в проигрыше, между строчками или, заменяя оригинальный текст, выцепить на всеобщее обозрение, что тот сыграл как-то не так, мог остановить игру вообще и заставить начинать заново, если тот неправильно играл вступление, мог в конце композиции коротко резюмировать его игру: "Ну что ж, это было хорошо. Если бы не Маккартни. Серьезно, я лучше него справился." "Макка, может, стоит пересадить тебя на стиральную доску? Там меньше шансов налажать, а я все-таки не думаю, что ты исключителен настолько, чтобы справиться с ней хуже, чем Пит." "Ну, дружище Пол, самое время переводить на постоянку твоего Джорджа. Не то, чтобы я хотел с ним работать, но если ты продолжишь в том же духе, он нам потребуется." И каждая фраза была холодна, искусственно приветлива или отстраненна, как будто он обращался к подчиненному на работе, вбивая тем самым очередной гвоздь в крышку гроба Маккартни. Гнев Пола переставал давить панику, постепенно в неё превращаясь. Он зло отводил раздраженные взгляды, играя желваками, не в силах ответить, боясь, что дрогнет голос и он упадет в глазах остальных, а главное, Джона ещё ниже, но вместо этого дрожали пальцы, совершая новые оплошности. Пытаясь дышать глубоко и ровно, он игнорировал Леннона и тихо соображал, высчитывая секунды. Наконец, репетиция подошла к логическому концу, когда Джон наиздевался всласть и добился непрерывной череды самых странных ошибок со стороны Пола. Всё были отпущены по домам и спокойно собирали инструменты. В то мгновение, когда Леннон остался один и почти все вышли из гаража, Маккартни глубоко вдохнул, выдохнул и подошёл к Джону, сразу же с силой оттаскивая его в дальний угол гаража, где о них могли забыть и оставить в покое. - Нам нужно поговорить, - коротко заявил он с непроницаемым лицом. - Ой-ой, поговорим о твоей замене? - издевательски поинтересовался Джон, увлекаемый вглубь, куда-то к пыльным коробкам. Это фраза была первой из всех, сказанных сегодня, в которой читалась яркая эмоция издевательства, а не формального пренебрежения. - Что за херня, Леннон? - тихо и уверенно спросил Пол и деловито скрестил на груди руки, прожигая парня напротив взглядом, исполненным целым букетом чувств и переживаний. Но самое главное, что сделал тот, на кого был обращен этот взгляд, - это вычленил из него сомнение. - Это я тебя спросить должен, - со сладкой надменностью ответил Джон и с ощутимым нажимом в голосе продолжил, напирая вперёд грудью. - Что за херня, Маккартни, ты когда играть разучился? - Блядь, да не об этом, - вздернулся Пол, махая на него рукой. Тут он точно не собирался оправдываться. - Что за история с переносом времени? И какого ты мне не позвонил? - с широко раскрытыми возмущенными глазами он пытался поговорить нормально, задавая вопросы в лоб, надеясь на такие же нормальные ответы. - Я тебе звонил, - медленно и невозмутимо ответил Джон, сохраняя снисходительное выражение лица, чуть-чуть прищурившись и приподняв брови. - Да не звонил ты мне! - зашипел Пол, стараясь говорить негромко. - Я ж говорю, что у телефона все утро был. - Ну, телефонную трубку с этим намерением я поднимал, может, палец не в ту цифру попал, или меня отвлекли, но... - Леннон поднял глаза вверх, вспоминая сегодняшнее утро и сдерживая сладкую улыбку. Он спокойно оперся о стенку и пнул какой-то камешек у ботинка, бросив на него быстрый лукавый взгляд. - Но давай с темы не съезжать. У нас хорошая группа, а ошибки, которые допускаешь ты, совершенно никуда не годятся. Пол уже было возмущенно дёрнул голову, чтобы начать спорить, но остановил себя, выдыхая через приоткрытый рот. Это была читаемая и простая провокация, надо было быть выше неё. Он закрыл глаза, глубоко вдохнул, борясь со слегка дергающим виском, нещадно отвлекающим, и задал главный вопрос, проигнорировав фразу Джона. - Почему ты на меня обижаешься? - он железно отчеканил каждое слово и дерзко, зло взглянул на него, наклоняя голову набок. - Что? - по его лицу прошло смятение, на мгновение сдвинув брови, холодная дрожь обхватила грудную клетку Джона, неприятно сжав сердце. На секунду по его глазам можно было сказать, что его застали врасплох, но он тут же вернул себе прежний облик, слегка откинув голову назад, бросая взгляд сверху вниз. - Что ты себе напридумывал? - Именно этот вопрос я имею к тебе, - Пол взмахнул рукой, утыкая указательный палец в Джона, подчеркивая его вопрос. - Что ты решил, что произошло вчера, из-за чего ты так себя ведёшь? - Бред, - буркнул Леннон, закатил глаза и отрицательно покачал головой, выдыхая почти нервный смешок. - Бред - это то представление, которое ты сейчас устроил. Не сказать мне о переносе репетиции! - возмущенно воскликнул Маккартни. - Ты ведёшь себя как ребёнок. Только злой и извращенный не по годам, - он говорил тихо, твердо, очевидно, пытаясь ухватиться за легкую неуверенность парня напротив, образ которого отчаянно посыпался прямо на глазах. - А потому что не нужно сопли распускать! - огрызнулся Джон, вскидывая на него гневный взгляд и окриком усмиряя. Тихо и зло он добавил: - Разнянькался вчера, вот и на тебе. - Что? - опешил Пол. - Я вчера, блядь, что сделал? - в отчаянии спросил он. Ему все больше казалось, что это какие-то игры разума или извращенный эксперимент. - Что услышал, - отрезал Джон и просто пошёл вперёд забирать гитару. - Эй, ты! Куда пошёл? - попытался остановить его Маккартни, но тот лишь сбросил с плеча его руку и вышел из гаража на улицу, не оборачиваясь, не замедляясь, полностью игнорируя его. - Как крыса с корабля свалить решил? Ну и иди! - крикнул ему в спину Пол. Джон свернул вдоль главной дороги и спокойно пошёл вперёд, раскачивая гитарой и неспешно закуривая сигарету, никак внешне не реагируя на последние слова Пола. - Блядь, - шепнул себе под нос Маккартни, схватившись руками за голову, он качнулся вперёд, назад, развернулся на месте и схватил гитару, чтобы в одно мгновение запрыгнуть на велосипед и поехать куда глаза глядят. Пол ехал с максимальной скоростью, на которой мог контролировать процесс, ветер полностью разбивал наспех сделанную причёску, продувал одежду и остужал разгоряченное лицо. Ему было так обидно, что его насквозь прожигало это чувство, как будто не оставляя ни сантиметра кожи нетронутым, ни частицы души спокойной, но клетки мозга здравой. Хотелось как-то задрать голову и закричать, что-то сломать, во что-то въехать, но переключиться, перебить эту огненную ноющую боль несправедливости, которая пронзила его по всему позвоночнику и засела где-то между рёбер. Он пытался остановить суматошные, глупые из-за эмоций мысли, но не мог, они сами лезли в голову. "Я ему доверил самое сокровенное, что у меня есть: свои губы, свое тело - остался перед ним абсолютно беззащитным. А этот... пидор в конечном итоге, черт его дери! А он даже поговорить со мной не хочет после того, как обиделся на непойми что!" - выплевывал он и даже не контролировал, говорит ли вслух. Почему-то воспоминание о чужих губах и собственных показалось таким неуместным и невозможным при том, что он чувствовал сейчас, что новый всплеск гнева, так ощутимый на контрасте, он вложил в усиленное прокручивание педалей. - "И что за "разнянькался"? Как это себе представить можно? Мне у него ёбанное разрешение спрашивать надо было?" Все небо за то время, пока они играли, затянуло облаками, и в воздухе висела тяжёлая духота, не разбиваемая ничем, даже сумасшедшей скоростью езды, от которой ветер свистел в ушах. Вдруг, незаметно для Пола над ним появилась небольшая туча, и первая капля дождя стукнула его прямо по носу, отвлекая от мыслей. Следующая ударила по голове, потом по щеке, и он начал лихорадочно прикидывать, как ехать домой, поворачивая на ближайшем углу, так как изначально поехал не разбирая дороги. Волосы, лицо, одежда, а главное, дорога постепенно все больше и больше промокали, и в считанные минуты вместо асфальта была приличная лужа, по которой было страшно ехать. Пол свернул на тротуар, делая пару шагов и почти падая под ближайшее раскидистое дерево. Он сел под ним, подтянул к себе велик и облокотился о ствол, откидывая мокрую голову. Пол сидел на земле, раскинув руки и ноги в разные стороны, тяжело дыша, слушая и думая только о шуме отчаянной стены дождя. В одно мгновение он снова вспомнил, как тут оказался, и его брови съехались на переносице, а по лицу прошлась тень болезненной напряжённости. - Ну, да и хер бы с ним, - буркнул он под нос и подтянул ноги к себе, обхватывая руками и утыкаясь в них головой. Он взглянул в небо, которое с одной стороны уже начинало становиться светлым.

~

Джон старался не думать. Не думать о Поле, о том, что тот чувствует, о том, что чувствует он сам, как они будут мириться или как долго это будет длиться. Ему хотелось сбежать от этой темы, слишком сильно разросшейся, а потому сложной для него. Он нуждался в том, чтобы немного пожить без мыслей об этом, забыться, уповая на шанс, что оно "как-то само" или на свежую голову придёт гениальная идея. Правда была в том, что он боялся того, что наделал, а последний крик Пола и обиженный взгляд огромных, блестящих, просто красивых глаз весь вечер и всю ночь того дня стояли в его ушах и глазах. Если бы он мог, он бы определённо напился в стельку, но, к счастью или к сожалению, не располагал такой возможностью в эти дни, а просто все время что-то делал: выбирался с Шоттоном на всякие проделки, рисовал, читал, даже сочинял какие-то стишки, хоть и признал их в конечном итоге негодными. Поздно-поздно вечером следующего дня от репетиции, когда садилось солнце, а летом оно всегда задерживалось необыкновенно надолго, Джон не мог найти себе места. Закат был тревожно алый, с красивыми переходами в фиолетовый и оранжевый. Как будто заразившись этими магнетическими оттенками, Леннон тихонько выскользнул из дома, чтобы не вызвать лишнего шума, и отправился в одно из свои любимых мест. Вообще-то их с Полом, потому что нашли они его именно вместе, но сейчас, при этом тянущем желании пойти куда-то далеко, надолго и раствориться в лёгком вечернем воздухе для Джона это было скорее преимуществом. Пощекотать нервишки, что ли, а может, наконец-то подумать о том, что делать. И так, немного пройдясь, он добрался до одного здания, главной особенностью коего была пустующая крыша, на которую никто не запрещал забираться. Преодолев пару ржавых лестниц, он забрался наверх, удобно расположившись на краю и свесив ноги. Мягкие лучи закатного солнца создавали невероятно живописную и по-особенному уютную картину из самых прозаичных домов Ливерпуля. Листва случайных деревьев празднично сверкала, погода была приятно безветренной, лишь с легкими редкими дуновениями, привнося щепотку умиротворения. Небо в том куске, который открывался Джону, было волшебно лилового оттенка, переходящего в голубой, с красивыми мазками облаков. Он закурил и пустил облачко дыма, рассеянно поплывшего в воздухе. Тяжёлая голова склонилась набок, а веки слегка опустились, заворожено вглядываясь в сумерки, так коварно ухудшающие зрение. Джон, вдыхая вечерние ароматы и наслаждаясь слабым стрекотанием, уговаривал себя потихоньку начать думать о том, что произошло и как это решать. Но как по команде под ложечкой дежурно засосало, а перед глазами встала вчерашняя картина - особенно то, как Пол потерянно стоял у входа, выясняя, что Джон его подставил. Леннон протёр глаза, сбрасывая с головы мотивы самобичевания, которые сейчас были бессмысленны. Проявленная жестокость поражала его самого, как будто под силой растерзавших разум чувств он вообще забыл кто для него Пол. - Надо было... не надо было вообще... - коротко заключил он себе под нос, делая затяжку и заставляя красный огонёк сигареты засветиться чуть ярче. Он опустил взгляд вниз и закусил нижнюю губу, на этот раз заслуженно и спокойно чувствуя, как пощипывает нос. Мысли снова толкались от перекатывающихся по телу чувств, на которых он напряженно пытался сосредоточиться. Но мозг, словно делая из всего шутку, беспристрастно крутил на фоне глупую песенку, которая должна быть смешной и заводной, но чьи слова почему-то очень хорошо ложились на воспаленную почву сознания. - "You broke my heart when you said we'll part, ain't that a shame, my tears fell like rain", - просто, как стих, без голоса выговаривали губы, раз за разом повторяя одно и то же, непонятно, говоря о себе или о нем. - Привет. Джон подскочил на месте, выронив сигарету и почувствовав, как от испуга каждая часть тела сначала похолодела, а потом резко налилась жаром. Он суматошно обернулся назад с огромными, ошалевшими глазами, чуть отодвигаясь. Но встретил его лишь холодный, безразличный взгляд Пола, возвышающегося над ним в паре метров. - Черт, это ты? Ты, блядь, телепортировался сюда? - как-то неловко попытался броситься претензией Джон, но в итоге просто быстро отвернулся и стал очень деловито раскуривать новую сигарету. - Нет, я поднимался сюда совершенно обычным образом и думал, что ты уже сбежишь, когда я окажусь тут, - бесцветно ответил Пол и сделал несколько шагов по крыше, сев так же на краю на некотором расстоянии от парня, ни разу не взглянув на него больше. Джон глубоко затянулся, опустил голову и лихорадочно забегал глазами перед собой, как будто надеясь увидеть на земле дзен или пошаговую инструкцию. Он был определённо поражён такой яркой и быстрой материализации собственных переживаний, но упорно не мог понять, как прозевал скрип старых лестниц, по которым не мог не подняться гость. И если уподобить этот визит молнии, то, как гром, с некоторым отставанием до него постепенно начало доходить его положение. Здесь и сейчас был великолепный шанс привести все в норму и объясниться - без свидетелей, в тишине и красоте. Но, в сущности, он просто не знал, что делать. Его моральная подготовка, которая должна была происходить вот на этой крыше в одиночестве, ещё не закончилась, и к горлу подкатывал непреодолимый комок, когда он пытался сформулировать любую извинительную фразу. Беспомощно задрав глаза к небу, он вдруг почувствовал, что больше всего на свете ему хотелось просто кинуться к Полу и обнять его. Ведь он бы все понял без этих глупых и слишком искусственных слов, сумел бы распознать самое главное в движении, во взгляде. Но Джон слишком хорошо отдавал себе отчёт в том, как много тот сделал просто придя сюда. И не важно, что будет происходить дальше, он сделал самый первый, самый страшный шаг, хотя совершенно не должен был. И за это жизненно необходимо было возместить ему и искупить собственную вину - приходилось самостоятельно сшивать из внезапно умершего и неработающего мозга варианты развития событий. Но пауза в воздухе затянулась, а так как Пол был в полном праве не начинать разговор первым, Джон осознавал, что должен это сделать сам. Он закусил губу и понял, что беспрепятственно с языка слетает только один вариант тона, которого пришлось придерживаться, чтобы просто не сидеть без дела, изображая из себя снежную королеву. - Зачем ты сюда припёрся? - резко и как-то дергано спросил он, тут же снова затягиваясь. Сейчас он резонно поразился тому, как Пол угадал со временем и местом. И как у него это вышло? - Я "припёрся сюда", потому что хочу знать, за что ты на меня обиделся, - медленно ответил Пол слегка раздраженным голосом. Он курил, закинув голову чуть вверх, изучая закатное небо и демонстрируя украдкой разглядывающему его Джону свой нежный профиль. - Из-за того, что ты сопли распускал, - глупо выпалил Леннон, тут же ругая себя за старый аргумент, использованный из-за неподготовленности и отсылающий к ужасной вчерашней сцене. - Тогда объясни мне, почему ты не обиделся на меня в прошлую пятницу? - быстро, но спокойно поинтересовался Маккартни, резко поворачивая на него голову, сталкиваясь взглядами. В воздухе повисла тяжёлая пауза, во время которой Пол мгновенно убеждался в собственных догадках. Действительно, в тот день они собирались в доме Маккартни и занимались тем же самым за закрытой дверью, Леннон помнил это. Глаза Джона с каждой секундой в беспомощности округлялись, а брови съезжались на переносице все больше и больше, рот слегка приоткрылся, а сам он не мог издать ни звука, надеясь, что в сумерках Пол не видел его лицо в деталях. - Или, если это слишком сложно, почему этого не произошло в прошлый понедельник? - Пол мотнул головой и снова устремил взгляд вдаль, выдерживая паузу. Его изящные тонкие брови были слегка напряжены, а губы поджаты. - А на позапрошлой неделе мы дрочили друг другу, и тогда тоже было много "соплей". Слова звучали как приговор, как тиски, из которых у Джона не было даже шанса вывернуться. Его чётко и железно приковали к месту, без возможности дальше гнуть вчерашнюю линию или придумывать другие глупые отговорки. Ужас и стыд сжали его тело, он сидел, молчал, грустно и виновато смотря перед собой, и боялся пошевелиться. - Джон, признай, что это был твой каприз, - Пол снова повернулся к нему. В его голосе и глазах была настоящая обида, боль и просьба сдаться и прекратить увиливания. - Я не знаю, почему он произошёл, но его причиной не являюсь я, а только твоё настроение- - Да признаю я... - тихо и с досадой перебил его Леннон и выкинул сигарету. - Тогда почему? - вскинулся Маккартни, немного приближаясь. Он был рад наконец-то скинуть с себя груз уже подтверждено несуществующей вины, но искренне хотел знать, что же все-таки произошло. - Ты не понимаешь, что от того, как ты вчера со мной поступил, я чувствовал себя... убитым? Я еле спал эту ночь, и пускай это звучит глупо, но мне не стыдно признать это перед тобой, так и ты, пожалуйста- - Я испугался, - снова перебил его Джон на волне какой-то отчаянной смелости. Он затянулся и с новым клубом дыма выдохнул очередное признание. - Мне стало страшно в тот момент от такой безразмерной нежности, я запаниковал и не знал, что делать, и... - он остановился, когда голос дрогнул, затрудняясь продолжить мысль. - Я понял, - Пол нежно улыбнулся, заглядывая ему в лицо и еще немного пододвигаясь. - То есть я ничего не понял, конечно, но сделаю очень умное лицо. Оба легко и добродушно рассмеялись. Джон вдохнул полной грудью и снова удивился тому, насколько же Пол был невероятно чуток, и что не было бы, пожалуй, ни одной другой фразы, которая лучше бы подошла ситуации, подарила бы такое спокойствие, уют, беззаботность. - У меня только один вопрос, - мягко и почти робко добавил Пол, когда они снова замолчали. - Как мне стоит себя вести? - Я не знаю... - честно ответил Джон и посмотрел тому в глаза. - Если бы я знал и понимал, то не устраивал бы этот цирк... - Хорошо, - мгновенно согласился Маккартни, как с чем-то логичным и неизбежным. Леннон почти благословил это слово в его исполнении, потому что оно было произнесено так легко, как будто он до этого сказал что-то нормальное. - Но я могу делать то же, что и раньше: целовать, обнимать тебя...? - Знаешь, единственное осмысленное, что я могу сказать после всего - это не люби меня, пожалуйста, так сильно, - сказал Джон совершенное ясным голосом. На душе было свободно, и говорить первое, что приходит в голову, казалось чем-то естественным. - Но это бред, а главное, не честно, потому что этого невозможно хотеть. Пол понимающе и как-то грустно улыбнулся и накрыл руку Джона, лежащую совсем рядом, своей ладонью. Тот заворожено и спокойно наблюдал, как его медленно гладит большой палец, а потом поднял взгляд и вернул ему широкую-широкую улыбку, от которой оба тихо рассмеялись. Тем не менее, Пол аккуратно кашлянул и осторожно сказал: - Но знаешь, мы не становимся застрахованными от этого, если просто обговорили ситуацию. Может, стоит ввести какие-то договорённости? Что тебе стоило просто остановиться, а не убегать тогда. - В панике? Ты серьёзно думаешь, что я бы встал посередине дома и стал бы играть с тобой в "глубокий вдох - выдох"? - Джон недоверчиво изогнул бровь. - Ну нет, но почему нельзя было не выходя из комнаты остановиться? Просто сказать "стоп". Это же не заставило бы меня как-то о тебе думать, просто перерыв, - пытался передать свою мысль Пол. - Ага, под твоим пристальным взором так легко расслабиться, - ехидно прищурился Джон. Его забавляло такое стремление рационализировать иррациональное. - Я готов на тебя не смотреть, - Маккартни уловил издевательские нотки и коротко высунул язык. - Ах не смотреть он готов, а ну иди сюда, - Джон кинулся на звонко смеющегося Пола и сгреб его в охапку, прижимая к себе, сгибаясь и неловко утыкаясь головой куда-то ему в живот, хихикая. - Я тут у тебя устроюсь, - лукаво проворковал он и прикрылся краем куртки Пола, закрывая лицо и как про себя добавляя. - Уютно здесь, и приятно, что ты не можешь меня видеть. - И слышать тоже. Что ты там бормочешь? - хохотал тот, похлопывая его по спине. - Гадости про тебя говорю, - Леннон поднял смешно растрепанную голову с торчащими в разные стороны волосами и высунул язык. - Джон! - сквозь улыбку протестно воскликнул Пол. А Джон ловко приподнялся, сближая их лица, и коротко чмокнул его в губы, в мгновение прекращая общий смех, позволяя шелесту листьев и мягком ветру окутать их. - Ну вот, и кто тут сопли распускает? - вздохнул Пол, как только они расцепились. - Ой, да ну тебя, проехали. Давай, - Джон отодвинулся, подтянул под себя ноги, садясь почти по-турецки, и развернулся к Полу, подпирая подбородок кулаком, готовый его слушать. - Рассказывай: а как у тебя день прошёл? Про ночь ты уже сообщил. - И что же тебе конкретно рассказать, светик мой? - Маккартни снова красиво рассмеялся. - Что хочешь, - Леннон смотрел на него блестящими глазами с легким хитрым прищуром. Ему страшно хотелось просто побыть вместе и поговорить о чем-то кроме его поведения в последние дни, и он надеялся, что Пол, так же уставший от этой ситуации, расскажет ему какую-нибудь глупость, например, о Майке. Пол устремил вдаль задумчивый взгляд, в котором теплилась тень прошедшей улыбки. Внезапно он сморгнул её, и его глаза стали неожиданно серьёзными, взрослыми. Он нахмурился и стал закуривать сигарету, увидев, что то же самое делал Джон. Его сердце застучало сильнее, а весь вид показывал, что он готовился сказать что-то важное. Пустив в воздух большой белый клуб дыма, он вновь повернулся к Джону вполоборота. - Ну, если так… К вопросу о том, как я спал: мне... этой ночью мама снилась, - как-то обречённо, как когда люди с головой кидаются в пропасть, выдохнул Пол. Джону как будто прострелили этой фразой голову. Он широко раскрыл глаза и уставился прямо перед собой, мимо Пола, в темноту, затаив дыхание. Ему было страшно пошевелиться, посмотреть на друга, затянуться сигаретой, маленький огонёк которой пробирался вверх, ближе к пальцам, а пепел все слабее и напряженней держался вместе. Он знал и мог смутно представить, насколько важной и болезненной тема умершей матери была для Пола, как трудно ему было об этом говорить и как глубоко на дне души были спрятаны в жемчужные раковины слезы и переживания, связанные с ней. Джон в первое мгновение не верил, что после всего бедлама, что он устроил, и их смеха, тот был готов... делиться. - Она... улыбалась, - так же тихо продолжил Пол, пуская дым и слабо приподнимая уголки рта при нахмуренных бровях, разглядывая закат. - Сидела в белом платье у нас в гостиной. Она... - он снова замолчал, его голос дрогнул, но ему удалось сдержаться. - Складывала чистое белье в стопки. Рубашку Майка туда, папин жилет сюда, мою футболку... тоже куда-то... Он умолк, а Джона как парализовало. Он вспомнил ту историю, которую ему рассказывал Пол, когда они как-то напились в поле с нескольких бутылок пива, уходя от Джулии. Эта история по непонятным для него самого причинам намертво отпечаталась в его сознании. Тогда Пол рассказал, что последнее, что сделала его мама перед тем, как последний раз лечь в больницу, была уборка по дому и куча чистого сложенного белья. - Я подошёл к ней и быстро поцеловал в щеку, то ли попрощавшись, то ли поблагодарив... - пауза. Слова шли уже куда легче на середине рассказа, пусть и через постоянные секундные перерывы между предложениями, но чувства были непередаваемые. Более волнующие, чем что угодно на свете. - А потом побежал к двери. Так, по-детски, легко. Открыл её, а там ты. Стоишь такой в очках, смешной, на голове небольшой беспорядок. "От ветра. На велике ехал", - подумал я. Снова пауза для того, чтобы перевести дыхание, слегка остыть. Говорить что-то такое сокровенное, что находилось глубоко-глубоко под ребрами, было странно, но, очевидно, Полу было необходимо этим поделиться. Джон осознавал это и вторым чувством перед сковывающим пониманием ощущал уважение, потому что у него самого такое вряд ли бы вышло. - И я... взял тебя за руку, - Пол почему-то коротко и тихо засмеялся. - Знаешь, такое ощущение было живое... Некоторые сны такие бывают, когда то ли эмоции, то ли действия кажутся очень живыми, всамделишными, - он снова затянулся. - И потащил тебя в дом. Прям к камину, как обычно. А там мама... Он говорил это так сладко, с таким удовольствием, так легко. А все тело холодело от какого-то невероятного напряжения, задержания себя за секунду до. Как будто все естество стало ватным, неспособным без дрожи к другому движению, кроме как в очередной раз припасть к сигарете. - А ты так смешно стал перед ней гримасничать... Правда, не помню, что ты делал. А она очень красиво смеялась, и от этого веселья я тоже так расхохотался. Расхохотался, стал прыгать вокруг тебя, как Майк обычно делает, а потом накинулся, обнял и поцеловал. Джон резко мотнул на него голову. Он определённо удивился, когда услышал, что фигурирует в этом сне, опешил, когда понял, что взаимодействует с матерью Пола, которую никогда в жизни не видел, но услышать, что они с Полом целовались прямо при ней, даже в контексте сна, было за гранью фантастики. - А она ещё больше засмеялась... - ещё тише добавил он. - А потом я проснулся... - на последнем слове голос окончательно дрогнул, и он вцепился рукой в лицо, закрывая глаза, продолжив тихо и сдавленно шептать. - Проснулся и понял, что ничего из этого нет. Её рядом нет, нет того белья, гостиная пустая и мёртвая, а когда я выйду на улицу там не будет тебя. Потому что ты будешь дуться из-за чего-то, что я не могу понять, что я буду один и даже если куда-то пойду, там не будет того, кому я смогу, например, рассказать этот сон... - вдруг он открыл влажное розовое лицо и резко повернул его к Джону. - Потому что, понимаешь, я даже отцу не смогу его рассказать! Брату! Никому на свете кроме тебя. Меня чуть не стошнило от того отвратного чувства зависимости. Он как-то по-детски напряг переносицу и нахмурился, сдерживаясь изо всех сил. Джон смотрел на него пораженным взглядом, ему казалось, что он недостоин видеть эти слезы, слушать эти откровения, но не мог не быть восхищён тем сокровищем доверия, что ему передали. Он подался вперёд, подползая ближе и обнимая Пола сзади, обхватывая руками плечи и прижимая чужую спину к груди, а тот криво наклонился вбок, закрывая глаза и перекладывая ноги на крышу. - Прости меня... - тихо-тихо зашептал Джон ему на ухо, зарываясь носом в его плечо, в тщетной и глупой надежде, что одни из самых формальных, но в то же время сложных слов, которые благодаря тому, как Пол выстроил сегодняшнее примирение, еще не пришлось говорить никому, смогут чуть сгладить перенесенную им боль. - Черт, - вместо ответа сказал Пол, продолжая собственную мысль. Он как будто не хотел, чтобы после того, как он выговорился, Джон испытывал вину. - Я сам хочу зависеть от тебя меньше. Но это бред, а главное, нечестно, потому что этого невозможно хотеть, - тихо заключил он, повторив слова Леннона. - Ситуация патовая, - комично обреченным голосом выдохнул Джон ему на ухо, вызывая короткий, лёгкий, как ветер, смешок. На секунду оба замолчали, вслушиваясь в вечерние звуки вокруг. - Мне кажется, нам нужно легче к этому относиться, - шмыгнув носом, сказал Пол, глядя куда-то в небо. - Невозможно же только на этих отношениях концентрироваться, нужно учиться жить дальше, чем это. Например, наконец-то заняться карьерой рок звезд! - преувеличенно серьёзно заявил он, стукнув кулаком по колену, тут же начиная хохотать и поворачивая голову к Джону. - Да нет проблем, - в тон ему деловито ответил Леннон, посмеиваясь. Но бросив взгляд в небо, все еще сохраняя улыбку на губах, он почувствовал, как обидно было так легко и сознательно расставаться с этой игрой в чувства. Пусть и не прощаться, но хоть на время её прекращать. Пол же начал вертеться, утыкая голову Джону в ключицы, вытирая мокрую щеку о его майку, чтобы в следующее мгновение сползти ниже и положить голову ему на колени, вытянувшись на краю крыши во весь рост. - Слишком пидорская поза? - пробормотал он, по-сонному щурясь на небо. Джон наклонил голову, надул нижнюю губу и поднял одну бровь, очевидно, обдумывая заданный вопрос. - Ну-у... А разницы? Судить некому, - заключил он, запуская пальцы тому в волосы. - Ну так, просто... - пожал плечом Пол. Они молча наслаждались вечером. Прохлада постепенно начинала окутывать их, но пока ещё была терпимой. Солнце село, и в домиках вдали зажигались маленькие желтенькие окна, вызывая смешанные чувства уюта от картинки и неприкаянности, ведь нигде, кроме как в скрытном одиночестве, не могла бы произойти эта сцена. На задворках сознания у обоих плыла мысль о том, не потеряли ли их дома, которая определённо отвлекала на себя внимание, но встать и уйти было слишком лень. Просто чувствовать рядом другое тело и заслушиваться бесконечной трелью какой-то неспящей птицы было слишком хорошо. - Ну. Пошли, - заявил Пол, рывком садясь и вставая, сразу же подавая руку Джону, чтобы помочь ему подняться. Тот улыбнулся на эту прыть и крепко схватился за раскрытую ладонь. - Нет, подожди, ещё кое-что напоследок, - Джон остановил его и развернул к себе, нежно приобнимая за талию. - Ну, - Пол отрицательно качнул головой в сторону, понимая, к чему тот клонит. Как-никак пару минут назад, он предложил слегка отойти от такого рода занятий, и с ним вроде согласились. - Ну, в последний раз, - Леннон жалобно вскинул брови. - Ладно, как скажешь, - Маккартни чуть закатил глаза и улыбнулся, сдавшись. Джон аккуратно обвил его лицо ладонями и увлек в нежный, сладкий поцелуй. Тёплые губы плясали рядом друг с другом долго и самозабвенно, пока влажный язык не раздвинул их, углубив поцелуй. Пол так же обхватил Джона за шею одной рукой, второй вцепившись в край куртки. Они настолько растворились в прекрасном, долгом, чувственном поцелуе, что стали синхронно переминаться с ноги на ногу, чуть прокручиваясь на месте, создавая подобие танца. Светлое небо, с одного края апельсиново-оранжевое, с другого почти чёрное, а на верхушке голубо-фиолетовое, создавало радостный фон двум фигурам, слившимся в вышине крыши, на просторе воздуха и свободе приближающейся ночи. Наконец, с последним сладким чмоком они расцепились, тут же принимаясь облизывать и закусывать собственные губы. Джон в конце, подобно последнему штриху на полотне шедевра, поцеловал Пола в кончик носа. - Теперь пойдём? - лукаво спросил Маккартни. - Да, дорогой, - влюблено улыбнулся Леннон и гордо взял его за руку, чуть сжимая чужую ладонь, ведь ближайшие пару метров он мог это делать открыто и беззастенчиво. Это маленькое действие вселило в душу такое безграничное веселье, что захотелось совершить ещё что-нибудь, перед тем, как окончательно вырваться из этого забытья и спуститься в большой мир. - Слушай, Макка, хороший вечер для песни, не находишь? - М? - Пол не словил намерение друга, но в следующее же мгновение его оглушил отвязный выкрик Джона со всей силы лёгких. - Every kiss brings a thrill, and I know that it will, - почти что заорал тот какую-то песенку Элвиса, беззастенчиво используя тишину вечера, пробуя почву звука и наслаждаясь намёками на эхо. - Давай, Макка! Или слов не знаешь? Пол безумно расхохотался от этой выходки, не менее активно заменяя тишину смехом. Через секунду они уже спускались по лестнице и, как пьяные, нараспев орали и тянули слова очередной песенки про любовь, налетая друг на друга и кружась в подобиях танца. Они нахально использовали широту и красоту лета, его дикую свободу и все еще призрачно светлое небо, разносясь двумя голосами, слившимися в хитросочиненный дуэт, над дворами, домами и дорогами. "Let the stars fade and fall And I won't care at all As long as I love you..."