Она хотела барашка

      Игла выписывает на спине приговор, как у преступника из исправительной колонии Кафки. С той лишь разницей, что Юнги нельзя умирать, это и есть его наказание.       Жить дальше, нельзя помиловать.       Они были отражением друг друга, игрой на фортепиано в четыре руки. Вот только запятую Юнха поставила по-другому.       Жить дальше нельзя, помиловать.       Одна маленькая черточка, одно решение, которое она приняла за двоих, один шаг в пустоту, и Юнги остался один в жизни. Один, чтобы нести ответственность за двоих. Один, чтобы скучать, винить, стискивать зубы и существовать.        Мастер просит у него повернуть голову, но он не слышит его, и тому приходится толкнуть Юнги в плечо, чтобы привлечь внимание. Теперь игла впрыскивает чернила под кожу у основания шеи, наконец-то возвращаясь к первым словам текста, а Юнги лежит и бездумно пялится в черную стену салона. Цвет настолько блестящий, что он может разглядеть на стене свое отражение. Или не свое. Все же это не зеркало и, слегка расфокусировав взгляд, он может представить, что слева стоит еще одна кровать, что у фигуры на ней волосы чуть длиннее, плечи уже. Что рядом лежит Юнха и смотрит ему в глаза его глазами. Их глазами.        Юнги щурится, как будто его силы воли будет достаточно, чтобы отражение ожило, и сестра протянула ему руку сквозь черную стену. Это глупо. Он знает, глупо думать о ней, когда она бросила его. Глупо думать о ней, будто у него есть на это право.       Они всегда думали одинаково, только запятые ставили в разных местах. И не потому, что у них были разные точки зрения, нет. Просто потому, что Юнги постоянно забывал правила, повторял одни и те же ошибки и переворачивал значения вверх дном.       Они говорили, что у них одна боль на двоих.       Юнги думал, что вместе они смогут вынести все, что у них есть два сердца на одну жизнь, и они всегда смогут дать себе второй шанс.        Юнха думала, что если она уйдет, ему не придется нести на себе боль двоих. Она думала, что если ее не будет, Юнги сможет жить цельную жизнь, не отдавая ей половину.       У нас одна жизнь на двоих. У нас две силы на одну боль. У нас две боли на пол жизни.       Юнги не нужна была целая жизнь, он и с половиной едва справлялся. Но он сам виноват в том, что столько раз говорил ей, что у них одна душа. Из-за него она верила, что они мыслят одинаково, что она может принять выбор за двоих. Она верила, что освобождает его от себя, от боли, любви и ответственности, что так вернет их вселенной равновесие.       Зачем миру брат и сестра с одинаковыми лицами, мечтами и страхами? Зачем ей занимать половину клетки на доске, если она может освободить ее для Юнги? Зачем ей делить с ним маленькие клочки счастья, если в ее силах сделать выбор и отдать ему все без остатка?       Они думали одинаково, только разными словами. Юнги думал разделить, а Юнха — взять на себя. И теперь он ее понимает. Ведь спрыгнув с крыши музыкальной школы, где они учились до того, как отец возненавидел музыку, она передала эту ношу ему.       Теперь он один вынужден жить за двоих, вынужден нести в себе то, что столкнуло ее вниз, и не может последовать за ней. Ему нельзя, ведь она умерла ради него, обрекла его на жизнь, на долг перед ней. Она хотела, чтобы в мире осталось одно сердце, одна песня и легкая половинка души. Ее план почти сработал. Вот только теперь половинка души тянет на себе две боли и собственную смерть.       — Готово, — говорит мастер, и Юнги с трудом отворачивается от стены и садится. Он не сумасшедший, но все равно почти верит, что Юнха сейчас стоит за его спиной, черная и полупрозрачная, и, поджав губы, читает вживленные ему под кожу слова. — Позволите сфотографировать и выложить на нашу страницу в Инстаграм?        — Нет.        Он отвечает резко, даже грубо. Мастер тату может воспринимать свое творение как произведение искусства, но Юнги разукрасил себя от шеи до ягодиц мелким аккуратными почерком не для того, чтобы его рассматривали или тем более восхищались. Он спешно натягивает на себя безразмерную толстовку и в полуха выслушивает наставления мастера о том, как заботиться о свежей татуировке. Ему все равно. Он набил ее не для того, чтобы было красиво. Пусть блекнет, растекается, что угодно. Главное, что эти слова там есть.       Еще нет и шести, но на улице уже темно. Им всегда нравилась темнота. В темноте было нестыдно плакать, проще набраться смелости и рассказать секрет. По ночам Юнха пробиралась в комнату Юнги, и они часами перешёптывались, писали ноты пальцами по предплечьям друг друга, а затем в полголоса напевали мелодии. Тогда тоже была ночь, когда Юнха сбежала из дома после очередного скандала, не в силах выдержать давление отца. Ночь, когда она впервые не поделилась с ним тайной и шагнула в пустоту.       Его не было рядом. Юнги не видел ее несколько дней, носясь между университетом и подработкой официантом в ресторане, чтобы накопить достаточную сумму и освободиться от влияния отца. Он не был рядом, чтобы перевернуть порядок составляющих в ее мыслях. И все же, столько лет для него не было Я, а только МЫ, что он отчетливо слышал ее последние слова:       — Теперь ты свободен.       Свободен уйти с инженерного факультета и поступить на музыкальный. Свободен перестать потакать требованиям отца, чтобы дать ей возможность воплотить их мечту. Ведь когда у родителей есть два ребенка с одинаковыми лицами, можно пожертвовать одним ради счастья другого.       Пусть хоть сын получит нормальную профессию и спасется от проклятой музыки, которая забрала у них мать, отправив гоняться за признанием и успехом. Ведь дочь — маленькая копия матери, и так не имеет шансов, решил отец.       Пусть хоть сестра сможет часами сидеть за фортепиано и до поздний ночи, зажимая губами электронную сигарету со вкусом дыни, играть «Тристана и Изольду» задом наперед. Пусть она взлетит и может, если он в подходящий момент потянет ее за лодыжку, то сможет и уберечь, и на буксире потащится за ней. Это единственный выход, верил Юнги.        Теперь он свободен. Больше не нужно выгораживать и прятать за спиной сестру, слизывая кровь с разбитой губы. Больше не нужно копить на квартиру, ведь денег хватит и на комнату в общаге. Не нужно корпеть над чертежами и просчитывать углы, не нужно искать слова, утешать, успокаивать, уговаривать, спорить и кричать, что в его силах добиться счастья для них обоих. Больше некому, не с кем. Теперь вокруг тихо, а внутри ее хрипловатый от сигарет голос. Теперь он должен быть счастлив, ведь это то, чего она хотела.       Он должен праздновать ее смерть, праздновать свободу и одиночество. Он должен жить и осуществлять их мечты.       А Юнги хочет только содрать кожу со спины, разбивать каждое зеркало, в котором отражается ее лицо. Во снах он сжигает их старое фортепиано и назло играет по нотам, хотя она так кайфовала от музыкального хаоса.        Ноги несут его по улице, ведут от одного мутного отражения в луже к следующему, к витринам магазинов, глаза снова и снова цепляются за боковые зеркала проносящихся мимо машин. Стиснув зубы, он наступает прямо в лужу, разбрызгивая лицо сестры. Он ненавидит ее. Ненавидит за то, что она лишила его выбора, лишила себя. За то, что запрещает скорбеть, спрятаться от всего под кроватью и больше никогда не открывать партитуру, подстегивает к действиям и ошибочно верит, что Юнги справится.       Он ненавидит себя. Потому что у них была одна душа на двоих, а значит, глубоко внутри он все знал и понимал. Значит, она увидела в нем томное, глубоко запрятанное желание и исполнила его, потому что любила больше жизни.       Потому что она была права. Ведь даже сгибаясь под давлением ее смерти и наложенным ею долгом, он чувствует себя свободным.       Он разжал пальцы, отпустил лодыжку. И падает.       Отца дома нет. Он избегает всего, что напоминает ему детей, живого и мертвую. Возможно, избегает только Юнги. От него проще спрятаться, чем от призрака, Юнги по себе знает, от призраков не избавиться.       Оставив ботинки в темной прихожей и не зажигая свет, он шлепает на кухню. В полумраке ставит чайник, и тот освещает кухню неоново голубым мерцанием, старательно заглушает свистом внутренние голоса Юнги. У него почти получается, и он успевает задуматься, от какого голоса предпочел бы избавиться — от Юнхи или собственного. Если бы он хотел, чтобы вода закипела поскорее, чайник по прописанным законам растянул бы время на зло, но Юнги нравится смотреть на светящиеся прозрачные бока и бурлящую внутри воду, так что все заканчивается слишком быстро. Свет гаснет, свист замолкает.       Юнги на ощупь заваривает черный кофе в чашке с вырвиглазным принтом в стиле работ Яей Кусамы, ставит ее на край стола и уходит. Он никогда не пил кофе. Если не было времени спать, черпал кофеин из сладких энергетических напитков. Юнха любила. От нее всегда пахло им и фруктовыми электронными сигаретами.       Юнги проходит по коридору вглубь квартиры и замирает между дверями. В детстве они разукрашивали входы в комнаты, клеили вывески и стикеры на двери. Когда им было двенадцать, Юнха повесила несколько слоев старых тюлевых занавесок так, что заходя к ней в комнату, они щекотали лицо, и сквозь тонкую розовую ткань даже учебники на столе казались волшебными.       Сейчас обе двери — просто куски дерева, а комната Юнхи почти пуста. После похорон отец поспешил избавиться от всех ее вещей. Остались только тяжелый комод и приклеенное к стене зеркало в полный рост.       В нем отражается ребенок семьи Мин. Бесполая тонкая фигура в безразмерных толстовке и джинсах. Лицо тонет в тени капюшона, и лунный свет выхватывает круглый кончик носа и сухие искусанные губы. Но в темноте может всякое привидеться, поэтому Юнги подходит к стене и жмет на выключатель. Громкий щелчок и резкий белый свет заполняет комнату.       Он снова приближается к зеркалу. Снова, как вчера, как каждый день в последние два месяца. Убеждается, что и при свете невозможно четко разглядеть, кто из них стоит в пустой комнате. Он встряхивает головой, и капюшон слетает с головы, открывая отросшие черные волосы. У Юнхи всегда была стрижка до плеч. Еще полгода, еще чуть-чуть, и волосы Юнги дорастут и будут такими же.        — Привет, — он смотрит в лицо Юнхи. Он не сумасшедший, правда. Он знает, что это не она, что ее нет, просто позвольте ему притвориться. Ему повезло, что достаточно просто заглянуть в зеркало, чтобы увидеть близняшку, не лишайте привилегии. — Мой подарок для тебя готов.       Выражение лица напротив не меняется. Юнги не актер, он даже искренние эмоции плохо отображает на лице. Просто кусает губы, отдирает корку и сплевывает ее на пол. Просто стискивает челюсть и с трудом сглатывает ком. Это не лицо Юнхи. Оно никогда таким не было.       Мин Юнги стоит в своей мешковатой одежде, которую никто из них раньше не носил, и фигура напротив расплывается. Он зажмуривается и сдирает с себя толстовку, швыряет на пол, тянется к поясу, удерживающему на узких бедрах купленные не по размеру штаны. Джинсы с бельем скользят вниз.       Теперь в зеркале точно нет девушки, только голый худой парень с потерянными глазами. Он делает шаг вперед и поворачивается спиной к зеркалу, разглядывая себя через плечо. Текст ровными строчками покрывает бледную кожу, но Юнги не может прочитать отзеркаленные буквы.       Так и надо. Он из упрямства отказывался читать любимую книгу Юнхи, не будет и теперь. Кажется, все вокруг читали ее, мастер тату наверняка не единожды выполнял цитаты из нее. А Юнги никогда не узнает, о чем же рассказывается в «Маленьком Принце». У него есть только смутное представление о лисах и змеях, так же, как и не узнает, о чем именно думала Юнха, прыгая с крыши, только всю жизнь будет гадать. Всю жизнь ее любимые слова будут жечь спину, толкая исполнять ее волю.

***

      Если ты до беспамятства влюбишься в красивую сонбэ, и она погибнет, ты можешь найти ее идентичного близнеца трахнуться с ним.       Тэхёну с детства казалось, что, если он будет заставлять себя представлять худшее, что может случиться, и проживать свою будущую реакцию, ему будет легче пережить, когда неизбежное произойдет. Впрочем, он был уверен, что худшее не будет ужасным, и он обязательно найдет выход.       Если он проспит и пропустит вступительный экзамен в музыкальную академию, то он проведет следующий год, странствуя по корейскому полуострову, и будет зарабатывать на хлеб игрой на скрипке в барах и на оживленных улицах. Прохожие редко наполняют раскрытый футляр на тротуаре, но их реакции всегда казались Тэхёну самыми искренними.       Если он не сможет подружиться ни с кем из однокурсников из-за загруженности и конкуренции, он будет одиноко скитаться по коридорам академии и подслушивать чужие тайны, чтобы вовремя остановить заговорщиков, планирующих подставить лучших студентов, и станет героем дня.       Когда худшее не сбывалось, он смеялся над своим само-запугиванием и продолжал продумывать кошмарные сценарии.       Если он влюбится в красивую сонбэ… Нет, об этом он не думал. И когда этими словами его ударят в солнечное сплетения, он отпрянет настолько пораженный их цинизмом, что не сможет найти ответ.       Он впервые услышал Юнху-сонбэ, когда пришел на репетицию к конкурсу в честь Чусока, победитель которого выигрывал стипендию на следующий год. Она сидела за фотрепиано. Вместо формы на ней было длинное свободное платье, а в губах зажата электронная сигарета. Она выдыхала дым через нос, играя вслепую «Лестницу Дьявола». Ее узкие ладони метались по клавишам, и напряженная мелодия звучала настолько злой, что у Тэхёна сдавило сердце. Такую злую девушку страшно побеждать, она наверняка мстить будет.       Поэтому, только чтобы доказать себе, что он не боится ни ее, ни ее таланта, он подставил скрипку к подбородку и сымпровизировал второй голос. Она не сбилась, не обернулась посмотреть, кто присоединился к ней дуэтом, только играла все быстрее и быстрее, и Тэхён был уверен, что она представляет, как сбрасывает его с этой чертовой лестницы.       Она оборвала мелодию, не дойдя до конца, вынуждая Тэхёна сфальшивить от неожиданности. Стремительно встала и, шурша юбкой, подошла к нему. Она была довольно высокой для девушки и держалась так, словно это он должен склонить голову, чтобы смотреть ей в глаза.       — Если ты собрался таким образом расположить меня к себе, чтобы попросить об одолжении, можешь забыть об этом.       У нее был низкий прокуренный голос, и Тэхён задумался, сколько же она курит, что уже к двадцати годам её голос напрочь испортился. Хотя, он был готов и дальше его слушать, как и ее игру.       — Нет! Вовсе нет! Я просто… — он начал было, но девушка оборвала его.       — Я знаю кто ты, и у меня нет времени на твою бесполезную болтовню. Так что давай, сыграй свой номер и сматывайся.       — Она не бесполезная. У нас есть рот не только для того, чтобы огрызаться и лаять. Я просто хотел сказать, что ты невероятная.       Обычно его открытость и честность срабатывали, и как бы это не заканчивалось в итоге, в начале он нравился подавляющему большинству. Но Юнха просто приподняла бровь, и Тэхён добавил:       — Ты вся целиком и твоя игра. Я бы сказал, что для меня будет честью проиграть тебе, но мне слишком нужны деньги.       Юнха хмыкнула, но что-то в том, как она заправила за ухо короткую прядь, подсказало ему, что это не ненависть с первого взгляда. Она прошла к сидениям напротив сцены и села в первом ряду. Ради такой зрительницы он не стал выполнять подготовленный номер, а отвесив в ее сторону низкий поклон и широко улыбнувшись, сыграл ей финал оперы «Укрощение строптивой».       Так все началось.       Он выучил ее расписание, и приносил кофе и фруктовые пирожные, которые подбирал к вкусу ее электронки. Если утром от нее пахло вишней или персиками, это было просто, но чаще всего это была дыня, и ему приходилось покупать яблочные. Юнха закатывала глаза, называла мелким болтливым влюбленышем, но слушала, как он пересказывает свежие сплетни о студентах академии, пила кофе и однажды даже снова сыграла с ним "Лестницу".       Тэхен не думал, что влюбился. Юнха была крутая. Она больше фыркала и хмыкала, чем говорила. Она играла не руками, а всем телом, так что лямки маек соскальзывали с плеч, и собранные в хвост волосы растрёпывались в творческий лохматый беспорядок. Она была лучшей в академии, но в остальных она вызывала не восхищение, а зависть, и Тэхёну это казалось несправедливым.       — Нуна! Это же не честно, что все на тебя косо смотрят только потому, что у них нет шансов переплюнуть тебя. Они тупо скидывают с себя ответственность за собственный неуспех. А я верю, что смогу, так что у меня обязательно получится, если не в этом семестре, так в следующем. Вот увидишь!       Пальцы Юнхи дрогнули, и легкая мелодия, вытекающая из-под них, смялась. Впервые она издала неидеальную ноту.       — Не честно как раз то, что я здесь, — просто сказала она, и сколько Тэхён ни пытался уговорить ее рассказать, почему она сомневается в себе, ему не удалось добиться полного рассказа.       Он не считал свои чувства влюбленностью, хотя друзья говорили, что он таскается за ней с сердечками и звёздочками в глазах. Юнха была красивая, обжигающе холодная. Она творила магию, от которой его сердце забывало биться, и лучшими моментами дня были те, когда у него получалось заставить ее улыбнуться, обнажая мелкие как жемчуг зубы и десна.       Нет, нет и нет. Ким Тэхён не влюблялся, потому что однажды представил, что будет, если он влюбится, а его чувства отвергнут, или с его девушкой или парнем случится нечто ужасное. Он представил и решил, что не вынесет этого. Ведь любовь прекрасна! Ведь бабочкам нужно позволить вылететь из живота! Ведь всегда правильно быть честным и не скрывать своих чувств! Тэхён больше никогда не влюбится, потому что узнал, что представлять худшее заранее не помогает. Не в случае первой влюбленности, которая закончилась перевернутым на него ведром с клеем и презервативами в центре зала во время выпускного. Уж лучше дать бабочкам задохнуться там внутри, чем снова почувствовать, как в груди все крошится и заполняет его горло гадкой липкой массой, словно заливший лицо белый клей.       Он не был влюблен, когда ждал ее выступления с большим нетерпением, чем собственное, и не волновался, когда ведущий назвал ее имя, а она не вышла. Почти совсем не думал о ней, выходя на сцену через несколько минут замешательства, в течение которых все перешёптывались в попытке выяснить, видел ли кто-нибудь ее сегодня. Его смычок не дрожал, когда он бросил мимолётный взгляд не в зал, где ему аплодировали друзья, а на стоящее в углу сцены фортепиано.       — В следующий раз ты тоже выступишь, но я все равно возьму верх, — он прошептал, и смычок заскользил по струнам.       А когда он стоял перед важными, ничего не знавшими о музыке, но любившими казаться меломанами мужчинами, пока он кланялся, получая цветы и золотую статуэтку, по его щекам текли слёзы.       Шепот из-за сцены дошел и до него, и он знал, что никогда не победит Юнху, что не узнает, был ли он влюблен в нее. Он знал, что теперь все его слова о ней будут в прошедшем времени.

***

      Юнги заглядывает в класс через окно, ведущее в коридор. Он не планирует заходить, каждый раз обещает, что в следующий. Но как же он сможет, как посмеет зайти и встать на место Юнхи, играть на фортепиано, стоящем в углу класса. Он признается себе, что хочет этого больше всего на свете, что по ту сторону радужного моста Юнха наверняка злится, что он не излил свою боль в музыку и ни разу не оплакал ее так, как они считали единственно верным способом.       — Я стараюсь, — он шипит под нос. — Ты же видишь, как я стараюсь!       Он бросил учебу в середине семестра, даже экзамены не сдал, хотя знал материал от и до. Зачем, если ни он, ни Юнха не хотели этого. Он подал документы в музыкальную академию, и это было почти просто, ведь для этого нужно было лишь пару раз нажать мышкой в надлежащие окошки, прикрепляя файлы. До вступительного экзамена остается еще месяц, но Юнги боится, что не сможет заставить себя прийти.       Они будут смотреть на него, а видеть сестру. Им будет любопытно, кто из них лучше. Наверняка, когда он сойдет со сцены, к нему подойдут и начнут нести всякую мерзость.       — Как жаль, что вы не поступили к нам сразу. Вам уже двадцать два, столько времени потеряли…       — Жаль, что никогда не услышим вас в четыре руки…       — Жаль, что мы не знали, что у студентки Мин есть брат. Тогда бы ее место досталось вам…       Столько жалости. Может, они и примут его из жалости.       Нахуй им сдалась эта жалость. Ни он, ни сестра не заслуживают ее.       И тем не менее, Юнги ощущает себя жалким.       Каждый день он приходит в академию, каждый день заставляет себя сделать на шаг больше. С глубоко натянутым капюшоном бродит по коридорам, где три года ходила только она. Иногда до него доносятся голоса студентов, обсуждающих ее. Никто из них не скучает по ней. Говорят, что после смерти люди становятся святыми, но даже это простое человеческое правило не действует на нее. Ее зовут выскочкой, фриком, самовлюбленной одиночкой.       Юнги мутит от их слов, но он не останавливается, не оборачивается, чтобы заткнуть их кулаками. Он не хочет видеть их лица, когда на секунду они подумают, что это призрак Юнхи вернулся преследовать их. Да и нет в этом смысла. Для Юнги только слова одного человека имели значение. А ее больше нет.       Он займет ее место. У него нет выбора, но он отчаянно оттягивает этот момент. Дает себе привыкнуть к тому, что скоро он станет ей, тонет в безразмерной одежде, прячет глаза за длинной челкой, прячет в кармане очередную пачку фруктовых конфет. Он пробовал ее электронку, но чуть не задохнулся от кашля. Юнха, как-то напившись, призналась ему, что прокурила голос нарочно, чтобы звучать, как он.       — Твой голос, он как вибрация целой планеты. Она неустанно наматывает круги вокруг солнца, спокойная и уверенная. Я хотела так звучать, когда говорю с собой, если ты не рядом, — она хрипло рассмеялась. — А в итоге, он крошится и ломается, как разбитая о стену бутылка соджу.       Снова вечер. Во рту приторный вкус клубнично-сливовой конфеты, и сквозь приоткрытые жалюзи на окне в класс Юнги наблюдает за парнем, играющем на скрипке.       Он пришел смотреть на пустующее сидение у фортепиано, но парень загораживает его собой, а Юнги и не думает отвернутся и уйти. Дверь и окно закрыты, и он не слышит музыку, только следит за напряженным лицом парня. Оно живое, отражает миллион эмоций за минуту, так, как Юнги никогда не умел. Скрипач не стоит на месте, играя. Он ходит взад-вперед по комнате то размеренными шагами, то пританцовывая. Не переставая играть, он кружится на месте и опускается на колени, валится на пол. Уложив скрипку на живот и отбросив смычок, пару минут выполняет пиццикато, что-то напевая под нос, а затем, элегантным движением нащупывает на полу смычок и снова вскакивает на ноги.       «Позер», — сказал бы Юнги, если бы в комнате были зрители. Но скрипач там один. Он играет так, потому что хочет.       Не в силах оторваться, Юнги наблюдает за тем, как прыгают темные кудри, трепещут длинные ресницы и заламываются брови, как кривятся губы — то в ярости, то в печали, а под конец растягиваются в широкую улыбку. Он смотрит на плечи. На левом покоится скрипка, а правое пляшет, направляя движения смычка. Живые плечи, как у Юнхи, когда она играла.       Скрипач останавливается у фортепиано, где и начал. Рука со скрипкой опускается, плечи тяжело вздымаются и опускаются, и Юнги ловит себя на том, что пытается отдышатся, будто все это время аккомпанировал ему, а не стоял молча, статуей, воровато подглядывая. Он должен быть там, сидеть за фортепиано и играть ту музыку, от которой вибрирует воздух и миллион эмоций играют на лице. Как он смеет быть всего лишь зрителем, когда Юнха умерла, чтобы освободить ему место?       Юнги разворачивается и убегает. Его шаги эхом проносятся по пустым коридорам, а незажившие слова жгут спину.

***

      Тэхён, сгорбившись, натирает смычок канифолью. Рука по инерции еще движется мягкой дугой, как будто и из янтарного коробка он в силах извлечь чистый вибрирующий звук. Он напоминает себе воина, точащего свой меч перед сражением. Нет! Палача, любовно склонившегося над топором перед казнью. Тэхён не знает, кого он собирается казнить — себя или инструмент, вынужденный терпеть его издевательства.       Скрипка хрипит и сипит, издает режущие слух скрип и скрежет, упрямо отказывается участвовать в создании музыки. Наверняка она устала работать столько часов подряд: жалуется, молит остановиться. Две струны за прошлую неделю порвались, но Тэхён отказывается прислушаться к инструменту, заклеивает порезанные пальцы разноцветными пластырями с персонажами из студии Pixar и играет дальше. Играть с замотанными пальцами сложно, почти невозможно, но Тэхён не в силах затормозить. Он не знает как. Не знает, что ему делать, если он остановится, если хоть на секунду задумается о чем-то другом.       Музыка стучит в его висках, пока он пылесосом втягивает рамен без яйца и кимчи, пока бездумно открывает и закрывает недописанную курсовую об использовании оркестровой музыки в голливудских фильмах, пока нечленораздельно мычит в ответ на вопросы друзей, вынуждая беспокоиться о своем самочувствии.       Обычно рот Тэхёна работает на автопилоте, сливает все, что творится внутри, весь гудящий рой мыслей. Найдет ли он партитуру Паганини в учебнике о средневековой музыке или все же забыл ее в аудитории? Сколько времени нужно картошке чтобы расцвести, и почему людей космос влечет намного больше океана?       Сейчас же все заглушает музыка, его музыка. Тэхён хороший исполнитель с натренированной техникой и, за что часто корят преподаватели, чрезмерной эмоциональностью. Хотя в этом он с ними в корне не согласен и спорит, пока не выгоняют из класса, доказывая, что вся суть искусства — транслировать эмоции. Он не понимает, зачем ему сдерживать то, что носится по венам в калейдоскопе красок и рвётся через кончики пальцев, чтобы громко заявить о себе, раздирая струны. Не хочет, не понимает, как сдерживаться, и может, именно из-за этого композитор из него никудышный.       Скрипка стонет и кричит безумную смесь, в которую Тэхён сливает все, что в нем есть, спутанную цепочку ассоциаций: нежно скорбящая скрипка Перлмана и стремительно-задорная Гаррета; персонажи-эмоции из Головоломки, танцующие диско в его голове; липкий отвратительный клей, сковывающий пальцы, превращая в бесполезные клешни; босые ноги на черном асфальте; мелкие камушки, царапающие ступни; сердце, что бьется все быстрее и быстрее, съедая и выплевывая вопль ужаса; смятые листы бумаги; развевающийся край юбки цвета слоновой кости и запах дыни.       Всего слишком много, слишком ярко. Ни скрипка, ни Тэхён с этим не справляются. Но он упрямый! Он напишет эту мелодию. Он исполнит ее в концертном зале, и слушатели забудут, как дышать, пока инструмент не замолкнет. Он заставит их почувствовать все, что бурлит в нем, заставит их объяснить ему, что это было.       А пока он только тяжело вздыхает, откладывает смычок и канифоль на раскрытый футляр для скрипки и запускает пальцы в спутанные волосы, оттягивая пряди назад. Он встает, поднимает голову и замирает.       Воздух застревает в горле, как скользкий мыльный пузырь. Не проглотить и не выплюнуть. Внутри маленький дементор с хрипом всасывает внутренности, оставляя тонкий писк.       Тэхён смотрит на тонкую фигуру в дверях, на бледное лицо с пронзительными кошачьими глазами. Как два треугольничка с черными дырами посередине, так он ей сказал однажды.       Они не шевелятся. Два олененка, две фары. Тэхёна невидимая машина сбивает первым, и он срывается вперед с криком.       — Нуна!       Призрак отворачивается и несется по коридору, неуклюже тормозит на поворотах и шумно топоча по линолеуму, совсем не как бесплотное приведение. И хотя Тэхён верит во все сверхъестественное, хотя он почти не спал в последнюю неделю и над ним всю жизнь смеялись, потому что он не видит забытые на полке очки, но уверен в том, что смог сфотографировать крушение НЛО, он гонится за убегающей Юнхой с полной уверенностью, что это не призрак.       Она жива! Жива!       — Нуна, стой! — он кричит ей вслед, отставая, чтобы раскрыть захлопнутую перед его носом дверь. — Юнха-нуна, пожалуйста, стой!       Он сделает все, что угодно! Он будет говорить, будет молчать. Он сыграет ей свою хромую и косую мелодию. Он уступит ей все призы, пусть только позволит догнать, взять за руку, пусть самодовольно ухмыльнётся, окутав сигаретным дымом, и скажет:       — Что, влюбленыш, испугался?       Они выбегают во двор академии, уже глубоко за полночь. Ворота заперты, и Юнха врезается в них с разбегу. При свете уличных фонарей Тэхён видит, как ее трясет. Может, от холода, ведь уже ноябрь, а на ней одна толстовка, а может, от эмоций. Она хватается за холодные железные прутья ворот, дергает, замирает.       — Нуна, — он осторожно зовет ее. — Почему ты…       Тэхен не находит слов. Что говорят девушке, которая должна быть мертвой? Которая должна была жить и доказывать свое превосходство над всеми? Ветер доносит до него сладкий фруктовый запах. Знакомый, только без дыма.       Она оборачивается, приваливается спиной к воротам с такой силой, что весь забор звенит, а затем поднимает опущенную голову. Тэхён чувствует, что что-то не то. Тонкие черты Юнхи никогда не были настолько каменными, сжатыми и острыми, но не успевает объяснить себе, что он видит.       — Я не она, — говорит усталый и хриплый, по-другому хриплый голос. Мужской голос. — Я не она, влюблённый ты идиот!

***

      Он красивый.       Ему не следует так думать. Уж точно не про мальчишку, который прицепом таскался за сестрой, смотря ей в рот. Не про того, кто не смог остановить ее и теперь занял ее место — золото.       Таким он кажется, когда третий вечер подряд Юнги наблюдает за ним, за золотым мальчиком. На этот раз окно раскрыто настежь, и он может не только пожирать глазами его эмоции, движущие лицом и телом, но и слышать то, над чем он мучается.       И это чистый хаос. Все и ничто. Пустота, в которой зародится вселенная.       Юнги тонет. Его несут ввысь и обрушивают волной движения смычка. Он прислушивается и понимает, куда бы приложил руку, как бы распутал клубок нот. Если он войдет в комнату, если сядет за фортепиано, он сможет сказать то слово, которое даст начало новому миру.       Он сыт по горло сплетнями о Юнхе и этом кудрявом мальчишке, первокурснике Ким Тэхёне. Он ненавидит его за то, что провел с ней столько часов в этой комнате благодаря Юнги, но не смог увидеть кислотный яд, разъедающий ее. Ненавидит за то, что играл с ней в унисон, пока его, того, кто делил с ней душу и боль, не было рядом. За то, что он все еще здесь, вливает столько красок и жизни в музыку, сколько в Юнги никогда не будет.       Почему Ким Тэхён, который был до беспамятства влюблен в Юнху, имеет право так легко укачивать скрипку на плече и заставлять ее плакать, визжать, хохотать? Как он смеет так ослепительно сиять золотом, пока Юнги не в силах провести ладонью по черно-белым клавишам, а в зеркале видит не себя?       Он хватается за эту сдавливающую внутренности безумную ненависть. Находит в ней силы, чтобы пройти еще пару шагов и приоткрыть дверь. Но тут музыка замолкает и без нее Ким Тэхён сморщивается до изможденного, неуклюжего студента. Если в нем и остается золото, то тусклое и пыльное. Юнги прислоняется лбом к холодному косяку двери, снова до крови раздирает губы и наблюдает за Тэхёном, развалившимся на стуле, вытянув перед собой длинные ноги.       Красивый.       Впервые он думает не о сестре.       Но слишком быстро вспоминает о ней. Когда их глаза встречаются и лицо напротив каменеет в шоке.       Юнги убегает. Несется прочь от комнаты с мягким теплым светом, фортепиано в углу и мальчиком, отдавшим сердце сестре. От жизни Юнхи, в которую она с того света пыталась его втянуть, запихнуть в глотку и сдавить челюсть тонкими пальцами с длинным маникюром, заставляя глотать.       Он хочет этого больше всего на свете. Он хочет избавиться от этой тяги любой ценой.       Тэхён догоняет его. Всем своим естеством вжимает в запертые ворота, и у Юнги не остается выбора. Внутри все голоса замолкают, и только колючие слова криком раздирают горло, вырываясь тихими, жалкими, беспомощными.       — Я не она.       Он не знает, чем именно бьет осознание Тэхёна в лицо. Неточностями в чертах лица? А может, голосом? Или же самими словами? Он тяжело втягивает в легкие сопротивляющейся воздух, а Тэхён отступает на шаг, и его мягкие на вид губы, узкие ладони изящных рук мелко подрагивают. Тэхён не отворачивается, не уходит, даже не зажмуривается.       — Ты… — он наконец-то начинает, и Юнги кажется, что ему разрешат шевелиться, что он снова сможет нормально дышать. — Ты даже пахнешь почти как она.       Нет, дышать нельзя. Лучше задохнуться.       Тэхён подходит вплотную, протягивает руку. Как будто Юнги тоже призрак. Как будто люди не писали правил, запрещая нежно притрагиваться к лицам незнакомцев. Пусть даже у них до боли знакомое лицо.       Рука Тэхёна замирает в воздухе в миллиметре от лица Юнги, нерешительно опускается.       — Значит, нуна и правда умерла? — голос тоже дрожит. — Ее, правда, больше нет? — свет фонарей блестит в его мокрых глазах, прорисовывает влажные дорожки на щеках.       Тэхён понимает, что гнался за иллюзией, за дешёвой подменой. Тогда почему в его глазах не исчезает этот огонек, эта ядерная смесь обожания и влечения, которые пробудились, когда он подумал, что Юнха вернулась?       Проклятое лицо, проклятый запах. Проклятые скорбь и усталость, сводящие их обоих с ума.        — Отойди, — грубо бросает Юнги. — Придержи сопли и слюни при себе.       Тэхён не отходит, не слышит слов и немой просьбы.       Не смотри на меня так, как будто я — это она. Будто любишь и скучаешь.       Уйди, потому что я тоже не могу оторваться. Я начинаю понимать, чего от меня хотела Юнха. И это ужасно.       — Отойди, я сказал! — голос срывается на крик. Юнги не помнит, когда он в последний раз кричал, и кричал ли вообще когда-то.       Тэхён, оглохший от шока, делает шаг вперед и дрожащими руками хватается за его плечи.       — Ты… ее брат? Близнец? Она не рассказывала о тебе, но… это был ты, да? Все это время, это из-за тебя? Это про тебя она говорила!       — Что она говорила?       Зачем ему спрашивать? Какая разница, что она говорила этому влюблённому незнакомцу? Это он разделил с ней сердце и душу, это он ощущал ее как себя!       Юнги не контролирует себя, свои слова, свои мысли, нашёптывающий, зудящий в ушах голос Юнхи.       Тэхён продолжает рассматривать его, искать в нем другую, накладывать на него маску. Он делает то, чем Юнги занимался с тех пор, как ее не стало. То, на что наверняка рассчитывала Юнха.       Ставит Юнги на ее место, вписывает его в ее жизнь.       — Ты же тоже играешь на фортепиано, не так ли?       Юнги едва заметно кивает.       — Значит, она правда имела в виду тебя, когда говорила, что ее место принадлежит другому. Она была лучшей из всех, кого я слышал. Она презирала остальных, считала, что достойна обучаться только у музыкантов с мировой славой, и все равно не верила, что заслуживает свое место в академии. Говорила, что отняла его у другого. Неужели она… Нет, скажи мне, что это бред, она не могла так… — Тэхён говорит быстро, глотая окончания слов, давится вздохом, обрывается.       Юнги заставляет себя не отворачиваться, смотреть ему в глаза, заставляет себя произнести правду сам.       — Да. Она убила себя, чтобы освободить мне свое место. Решила, что миру нужен только один Мин, что я лучший из нас. Чего ты так смотришь, будто это я столкнул ее с крыши? Хотя представь, что я — это она. Это же несложно. Давай! Ударь нас! Бей! Я же вижу, что хочешь.       Тэхён бьет. С размаху ударяет в алюминиевую вывеску, прикрученную к воротам над головой Юнги.       Звон разносится по улице. В паре окон домов через дорогу зажигается свет.       Когда эхо затихает, Тэхён льнет к нему, прислоняется лбом к холодной табличке. Они дышат в унисон, их сердца бьются одинаково быстро. Они не разделяют ничего, кроме одной смерти. И все же Юнги чувствует, что сейчас они почти едины.       — Это… Это не твоя вина, — Тэхён цедит сквозь зубы, потому что считает это правильным, потому что он и изнутри золотой. — Я не могу. Мы не можем винить тебя, ты ведь не хотел, не знал…       — Но должен был.       Тэхён отодвигается, чтобы посмотреть ему в лицо, и без давления чужого тела Юнги становится холодно. Тэхён трет глаза тыльной стороной ладони, вытирает слезы, продолжает складывать пазл близнецов Мин.       Она гордая одиночка, он одинокий и жалкий. Она яркая и незабываемая, он едва похож на самого себя. Ее Тэхён любил, ей восхищался, а его…       — Не смотри на меня так! — этого хотела Юнха? Это был ее план, но Юнги на это не пойдет. Он ей должен все, но не это. — Ты все еще видишь во мне ее. Что мне сделать, чтобы до тебя доперло?! Смотришь на меня, а видишь ее! Хочешь ее? Хочешь меня, потому что не видишь разницы? Она очень простая. Член у меня пока на месте, и я…       Тэхён хватает его за плечи, дергает на себя, не дав договорить, затыкает поцелуем.       Юнги не помнит, что он еще хотел выплеснуть из себя. Не помнит, что запретил себе забирать и человека, которого сестра привязала к себе. Что нельзя так просто заменить ее. Что это неправильно.       Тэхён давит, сминает губы, мажет по ним языком и Юнги открывает рот, запускает пальцы в Тэхёновы кудри, тянет ближе, глубже, отвечает на поцелуй яростно, злобно, засасывает нижнюю губу и кусает.       У Юнги во рту слишком сильный вкус конфет. Сладость скрывает то, что вкус Тэхёна рассказал бы о нем, и Юнги толкается языком глубже, будто в глотке Тэхёна прячутся соль и горечь, в которых он нуждается.       На миг, на вечность есть только поцелуй. Тяжелое, мокрое, горячее дыхание. Одно на двоих.       А затем Тэхён резко отскакивает назад, закрывает рот ладонью.       — Прости, хён! Прости! Я не должен был! Нуна, она… — он опускает руки, хватается за ледяные ладони Юнги. — Я никогда не думал о ней так! Никогда не хотел ее ц-целовать! Я-я вообще девочек не хотел никогда, — снова тараторит, мнется, запинается, но поднимает голову и твердо заканчивает. — А тебя я хотел целовать! Хочу еще. Ты не она, хён! Вот простая разница, — он криво улыбается. — У тебя есть член, а у нее не было.       — Не улыбайся так, — это все, что Юнги делает. Запрещает и запрещает: не двигайся, не говори, не целуй, не улыбайся. — Ты не понимаешь, — снова он должен говорить вслух то, от чего так противно, от чего хочется снять с себя слой кожи, желательно со спины, вместе с чернилами. — Юнха это подстроила. Она хотела, чтобы я взял себе все хорошее, что есть в нашей жизни. И ты венец всего, десерт, сюрприз на конец, когда я смогу заставить себя прийти в академию и занять ее место. Последний подарочек от нее.       — Так ты теперь читаешь ее мысли? — Тэхён сжимает его руки. — Она не говорила тебе этого, а если ты знал, что она замышляет, получается, что ты убил ее, а это не так. Я в первый раз вижу тебя, и мне очевидно, что ты бы умер за нее, если бы мог. Это только твои догадки, хён, твое больное воображение. Ты думаешь о том, чего хотела нуна, хотя ее здесь нет. А я есть! Я тут! Я живой, и я хочу! Даже если ты прав, если я ее подарок для тебя, я хочу. Хочу тебя! Хочу так проститься с ней, если это было ее последним желанием. Позволь себе исполнить его и отпустить. Давай проводим ее вдвоем.       Юнги разглядывает свой подарок. Длинные ноги, изящные ладони, изогнутые дуги ключиц, мягкие волосы и губы, к которым тянет приложиться еще раз и надолго. Легко поверить, что Юнха выбрала, приманила и привязала Тэхёна для него заранее, чтобы не оставлять одного.       — Ты даже не знаешь моего имени.        Это звучит, как последняя попытка отступить, но руки Юнги уже высвобождаются из хватки Тэхёна и скользят под кофту и рубашку, гладят горячие бока.       — Так расскажи мне, — Тэхён проводит губами по чужой шее, его дыхание опаляет кожу.       — Мин Юнги.       — Ким Тэхён. Приятно познакомиться.       Юнги разворачивает Тэхёна, придавливает весом к забору, трется об него, жмется, не давая пошевелиться.       — Можешь представлять ее на моем месте сколько угодно, но учти, что это я буду тебя трахать.       Юнги зол. На себя и свою несдержанность, на Юнхи и ее смерть, на безумие, на Тэхёна и его опрометчивость и глупость.       Он хочет, чтобы эта ночь прошла ужасно. Чтобы им обоим было больно, и они пожалели от этом. Это ошибка! Он хочет доказать себе, что все это ужасная и отвратительная ошибка.       Тебе нельзя хотеть этого. Тебе нужно бежать. Больше не касаться золотого мальчика со скрипкой и никогда-никогда-никогда не играть на фортепиано.       Но Тэхён рушит все, нежно целуя. Как будто у них одна душа на двоих, одна любовь и боль. Не к мертвой девушке, а друг к другу.       — Я же твой подарок, Юнги-хён. Распаковывай и наслаждайся.

***

      У Тэхёна внутри все бурлит и трепещет. Это не бабочки и не червяки, а нечто новое, непонятное. Другие люди пьют, чтобы набраться смелости на глупые поступки, а Тэхёну алкоголь не нужен. У него между сердцем и легкими жужжит моторчик, направляя его движения.       Когда Юнги касается его, когда сжимает своими крепкими руками и кусает у основания шеи, моторчик разгоняется до тысячи километров в час.       И это все, о чем Тэхён думает: так надо.       Ключи от заднего выхода покоятся в кармане оставленной в классе куртки, и Тэхёну кажется намного логичней перелезть через забор, отталкиваясь от подставленных ладоней Юнги и замирая на секунду, когда Юнги подхватывает его за бедра, подталкивая вверх.       Тэхён мог бы предложить пойти к себе, его общежитие буквально через дорогу, и соседа по комнате нет, уехал в Китай по обмену. Его не волнует вероятность, что завтра все будут обсуждать, что Ким Тэхён переспал с близнецом Мин Юнхи. Он только мимоходом вспоминает, что у него нет ничего из необходимого, потому что в последний раз у него был секс очень давно. Он позволяет Юнги взять себя за руку и повести вперед, в противоположную сторону. Потому что Юнги прав, Тэхён о нем почти ничего не знает.       А Тэхён хочет разузнать о нем все-все-все. Чем он похож на Юнху, а чем нет. Где заканчивается она и начинается он.       У них совершенно разная мимика, но аура одинаково притягивающая. В обоих Тэхёна тянет утонуть с первого взгляда. Пусть и по-разному. Ему кажется, что только если он разделит с Юнги нечто настолько же весомое, как дуэт с Юнхи, он сможет окончательно разделить их и провести черту. Тогда он сможет заверить себя, что не переносит на Юнги то, что испытывал к его сестре.       Автобусы уже не ходят, и они идут пешком. На пустынных улицах нет никого, кто мог бы бросать косые взгляды на их сцепленные руки. Тэхён бы хотел, чтобы Юнги снова обнял его за талию, и идти так, как два слипшихся пельмешка. Но волна возбуждения уже схлынула, и понимание того, что он решился переспать с незнакомцем, к которому у него не может быть настоящих чувств, что его впервые в жизни так влечет к человеку, с которым его связывает только смерть, пугает его.       — Я тебя ни к чему не принуждаю. Уходи, если передумал.       Юнги останавливается напротив темной витрины магазина одежды. Подсвеченные снизу манекены наблюдают за ними белыми овальными лицами.       Тэхён испугался, но не передумал. Он не знаком с кнопкой «реверс».       — Какая твоя любимая книга?       — Книга? — Юнги хмурит брови — Почему ты спрашиваешь?       — Ты же сам сказал, что я тебя не знаю. А я хочу узнать тебя. С этого и начинаются свидания, разве нет? С таких вопросов.       — Это не свидание, Тэ. Не понимаю, зачем притворяться, что это так.       — Я не говорил этого. Я просто хочу знать, что ты любишь читать.       Может, Тэхёну и хочется представить, что у них настоящее романтическое свидание при свете звезд и уличных фонарей, но он в этом не признается.       Юнги пожимает плечами и продолжает идти, вынуждая Тэхёна догонять.       — Не знаю, — он говорит спустя пару шагов. — Может, «Назови число». Это детектив. Мне нравится детективы читать. Даже второсортные.       — Из-за загадок?       — Скорее, потому что такие истории засасывают в себя, не отпускают, пока не узнаешь, кто убийца. Если я берусь за книгу, то не закрываю, пока не закончу. На несколько часов я там, а не здесь.       — Тебя увлекают трупы невест и гирлянды из кишок? Мне следует испугаться?       Тэхёну тяжело идти прямо во время разговора. Он забегает вперед, поворачивается к Юнги и дальше идет задом наперед, то и дело оглядываясь, чтобы не влететь в фонарный столб.       Юнха бы закатила глаза и потребовала бы перестать мельтешить перед глазами, Юнги же слабо улыбается и продолжает.       — Я должен всегда узнать конец. Меня намного меньше волнует, как герой придет к разгадке. Я тороплюсь поскорее закончить, чтобы узнать, что же там случилось, и в итоге, когда удовлетворяю свое любопытство, понимаю, что ничего не запомнил. Я могу одну и туже книгу читать по три раза, как в первый. И это круто.       — Ты странный. Для того, чтобы узнать конец есть Гугл.       Юнги лишь пожимает плечами, а потом, почти через силу, борясь с желанием затянуться в разговор как в детектив, спрашивает:       — А какую книгу любишь ты?       — Я? — Тэхён смеется. — Я вообще не люблю читать.       — Эй! Это нечестно!       — Разве мы играем? У нас есть правила?       Рядом с Юнги совсем не страшно быть собой, говорить все, что взбредет в голову. И не потому, что в отличие от Юнхи, на него Тэхён не пытается произвести впечатление, а потому, что он явно из тех редких людей, кто ценит прямоту и искренность.       — Айщ!       В лоб прилетает легкий щелбан. Пока Тэхён обиженно трет лоб, Юнги снова обгоняет его.       — Я мультики люблю! — он кричит вдогонку Юнги. — Только не смейся. Я безумно люблю голливудские студии, особенно Pixar.       — Из-за их подхода к разработке сюжетов с вопросом «а что, если…»?        Вся жизнь Тэхёна строится на этом «а что, если…?».       А что, если съесть тюбик помады со вкусом клубники?       Что, если родители разведутся? Что, если нет?       Что, если он признается в чувствах мальчику из параллели? Что, если он отдаст всего себя, а взамен получит ведром клея в лицо?       Что, если девушка с острым языком и умелыми руками очарует его?       Что, если ее брат разбудит в нем глубоко запрятанное влечение?       Тэхён не настолько смелый, чтобы вслух сказать это. Он только улыбается еще шире.       — Да! И больше всего «Вверх»! Хотя нет, «Город Героев»! Нет-нет, самый гениальный мультик, это «Головоломка»!       Юнги неожиданно останавливается, и Тэхён спотыкается о собственную ногу, вынуждая Юнги схватить его за запястье и притянуть к себе.       — Мы пришли, — Юнги подбородком указывает направо на вход в здание.       В голове Тэхёна за панелью управления дерутся тревога и вновь нахлынувшее желание и в итоге сливаются в неоново-розовый комок молний.       Он перехватывает ладони Юнги и укладывает их себе на талию. Они широкие и тяжелые, под их касанием он чувствует себя совсем маленьким.       — Ты можешь поцеловать меня, — то ли просит, то ли указывает. — Если хочешь.       Юнги льнет к нему с неожиданной нежностью, ведет губами по скуле, кончику носа, верхней губе, затем нижней. Губы Юнги сухие, будто колючие.       — Пойдем наверх.       Тэхён жмется к нему, пока они поднимаются на лифте, не отпускает, пока тот шарит в кармане джинс и выуживает связку ключей.       В квартире темно, но Юнги не включает свет. Ведет за собой по коридору почти ослепшего после яркого света на лестничной площадке Тэхена и приоткрывает дверь в ванну.       — Полотенца в шкафу, — он начинает.       — А свет? — недоуменно обрывает Тэхён. Силуэт Юнги дергается то ли от неожиданности, то ли смущенно.       — Я отвык включать дома свет, — он признается. — Выключатель справа от шкафа. Я после тебя пойду.       — Почему не вместе?       Тэхён уже представляет, как горячая вода течет по бледной коже Юнги, по его сильным рукам, стекает вниз по животу. Какой он? Мягкий или с твердыми мышцами?       — Не хочу при свете.       Это звучит как приговор. Тэхён чувствует, как Юнги напрягается, как его руки снова подрагивают от сдерживаемых эмоций.       — Это потому, что ты не веришь, что я буду видеть в тебе тебя? Или потому, что это ты, смотря на меня, видишь только «глупого влюбленыша нуны»?       Хотя бы один из них должен говорить все, что думает до конца.       — Нет! — голос Юнги падает, снижается до рыка, и Тэхена не возбуждает, а по-детски радует, что у него получается разозлить его. Пусть срывается, пусть сорвется на него. Тогда они, наконец-то, почувствуют себя по-настоящему живыми, единственными, кто принимает решения и существует. Только они. Без призраков. — Там зеркало. Там она, в зеркале, в моем лице, повсюду в этом доме.       — Тогда не будем включать свет, — Тэхён обхватывает ладонями лицо Юнги и целует. — Это твоя ванная. Я уверен, ты на ощупь найдешь все. И я тоже твой, ты разберешься где…       Юнги затаскивает его в ванную. Он больше нечего не говорит, стаскивает с себя толстовку и футболку. Замерзшими непослушными пальцами помогает Тэхёну расстегнуть пуговицы на кофте, стягивает ее и отшвыривает на стиральную машину. Тот спешно раздевается, слышит шелест одежды Юнги и пытается рассмотреть его. В ванной нет окна, туда не проникает даже тусклый свет с улицы и кроме силуэта, который без одежды стал тонким, почти хрупким, ничего не видит.       Тэхёна потряхивает от холода и бешеного биения сердца.       Он делает это, он правда делает это.       Юнги включает воду и заталкивает его в кабинку прямо под сильную струю. Горячая вода бьет по ушам, попадает в глаза и рот, но Юнги не дает ему прийти в себя и прижимает к холодному кафелю. Впивается в губы, грубо ведет руками по груди, впалому животу, скользит вниз, хватая за бедра, разводя их в стороны и вставая между ними.       — Хён, — Тэхён стонет, тянется обнять и прижаться сильнее.       Но Юнги грубо хватает его за запястья, прижимая к скользкой стенке.        — Не трогай спину! — приказывает так, будто правда сделает ему больно, если ослушается.       Тэхёну уже слишком хорошо, чтобы пугаться. Влажный холодный кафель за спиной, брызги воды, властные касания и трения внизу превращают страх в еще одну искру удовольствия. Он послушно соскальзывает ниже, чтобы было удобней обвить руками шею Юнги и зарыться пальцами в мокрые длинные волосы.       Они не видят друг друга. По языку тела и сдавленным стонам понимают, где касаться и как сделать приятней.       Ким целует и вылизывает каждый сантиметр на горле и плечах Юнги, трется о его пах, слыша, как тот тянется к полке, роняет пару баночек и, наконец, открывает одну.       Смазка пахнет дыней.        — Ты купил ее до или после? — осмеливается спросить.       — После, — отрывисто бросает Юнги, и его пальцы скользят меж ягодиц.       Теперь они оба пахнут мертвой девушкой.       Но разве это имеет значение? Её прах покоится в шкафчике с фотографиями и засохшими цветами. Ее нет. Ее желаний нет. Есть узловатые пальцы Юнги, медленно растягивающие его, его хриплый голос, жаркое надрывистое дыханье прямо в ухо.       — Пойдем в постель, Тэхёни.        Её нет в комнате, нет с ними в кровати.       Там только они. Только Юнги аккуратно входит в него, сначала медленно толкаясь, гладя повсюду и не переставая целовать. Только Юнги срывается и втрахивает в матрас, не давая восстановить дыхание или прикоснуться к себе.       Только Тэхён, зовущий хёна, и всего один раз с губ соскользнувшее еле слышное «нуна».       Только почти обесцвеченное лунным светом драгоценное красивое лицо, глаза не с черными дырами, а сияющие как миллион созвездий.       — Доволен, подарочек? Ты этого хотел?       Тэхёна выгибает до хруста позвонков, он кончает и кричит. Но не имя, а чувство, название которому он не в силах дать.       Юнги доходит до пика вслед за ним, сжимая его бедра и оставляя следы своей ярости.       Так Тэхён будет называть то, что Юнги пытался запереть и спрятать глубоко внутри.       Они молча лежат, тяжело дыша, не касаясь даже кочниками пальцев. У них была всего одна ночь. Скоро рассвет, и после него Тэхен обязан покинуть эту постель, оставить позади хёна со звездными глазами на мраморно спокойном лице и бурей внутри.       — Я бы хотел услышать, как ты играешь. Я бы сам хотел сыграть тебе эту ночь, заставить скрипку стонать и надрывно кричать. Я бы сыграл тебе так, что ты взял бы меня прямо на парте в классе. И я знаю, ты сыграл бы так, что я встал бы перед тобой на колени, я бы приковал себя к тебе и никуда не отпускал.       Юнги не отвечает. Он уснул, повернувшись к нему спиной, которую нельзя трогать.

***

      В квартире Юнги нет фортепиано.       Тэхён обошел весь дом, но нигде не было и признака того, что раньше здесь жило два человека, помешанных на музыке. Нет музыкальных инструментов, тетрадей с нотами, проигрывателя с собранием пластинок классической музыки, о котором Юнха как-то упомянула мимоходом. В сероватом предрассветном свете весь дом кажется призрачным, а не только пустая комната с зеркалом и отметинами на стенах, где раньше висели картины и полки.       Тэхён ежится, кутаясь в одеяло с кровати Юнги. Если долго втягивать его запах, то за фруктовыми слоями еще можно уловить нотки стирального порошка и мужского парфюма с претенциозным названием по-французски.       Он замечает телефон Юнги на кухонной стойке рядом с чайником и берет в руки. Это почти не считается посягательством на личное пространство, ведь он не сможет разблокировать его.       У телефона старая модель и экран, покрытый трещинами. Чехол простой и черный, без узоров или надписей. По сравнению с ним чехол Тэхёна, вручную украшенный наклейками и блестками, показался бы совсем детским. Ему хочется подарить Юнги новый, можно тоже черный, но с котиком и смешной заумной фразой.       Он тыкает пальцем в экран. С локскрина ему широко улыбаются глаза-щелочки и ровные зубы с розовыми деснами. Тэхён замирает, пытается понять, кто из близнецов улыбается во весь экран. Лицо заполняет все пространство, даже уши не влезают. Тэхён ни разу не видел ни одного из них настолько счастливым.       Это лицо брата и сестры Мин. Одно целое, одно лицо на две души и забытое счастье, в которое Юнги, устанавливая фото на экране, уже не верил.       Нос закрывает приостановленная звуковая дорожка. Это не песня или подкаст, у нее нет названия, только череда цифр и букв.       Тэхен пересекает границу, делая это. Он понимает, но не может остановить себя, вставляя в уши проводные наушники и нажимая на плей.       Они играют в четыре руки. Не как два человека, а как один, нарушивший законы пространства и времени, повелевающий фортепиано играть по диктовке сердца.       Мелодия сложная, стремительная, но звучит легко, как дыхание. Пока не начинает сбоить, расщепляется на два отдельных голоса и вовсе замолкает, прерывается хлопком ладони по целой октаве.       — Ты торопишься.       — Ты думаешь слишком много.       — Может, потому, что думаю за двоих, Ха-я.       — Юнги! Просто успокойся и позволь себе импровизировать!       — Нет, это ты успокойся и просто сыграй то, что я написал.       Несколько нот выпархивают из-под пальцев, еле сдержанная злость.       — Вот видишь, можешь, когда хочешь. Буду почаще выводить тебя на эмоции, взбешу так, что ты напишешь шедевр, который превзойдет «Пляску Смерти».       — Мне должно быть очень больно, чтобы так закричать… Блять, запись ещё включена. Давай попробуем снова. И будь добра, держи свои эмоции под контролем, мы не в комнате ярости.       Ответом звучит переливание высоких нот, легкомысленный смех.       Шуршание.       Тишина.       Тэхён выдергивает из ушей наушники, тяжело дыша, сглатывает ком в горле.       Он не думал, что снова услышит её, что сможет послушать, как близнецы Мин играют вдвоем. Их руки будто растут из одного тела, но сердца разные.       Голос Юнхи громкий, надрывный, глотающий окончания.       Голос Юнги размеренный, медово-тягучий, по-кошачьи мурчащий.       В наушниках уже звучит следующая запись.       На этот раз Юнги играет один.       Тэхён ни на мгновение не сомневается, что это он. Медленное перебирание клавиш, скользящие полутона, давящее замедление после секундного ускорения. Сжатая челюсть, стиснутые зубы, до крови прикушенный язык ­– вот что играет Юнги.       Он бредет обратно в комнату и забирается на кровать.       Утро приходит, но небо затянуто тучами, и свернувшийся калачиком Юнги так и остаётся окрашенным в тусклые полутона.       Тэхён слушает, как сдерживают всхлипы пальцы Мина, наблюдает за тем, как тяжело вздымается и опускается его спина в беспокойном сне. Ким гладит его по гладким волосам, тот дёргается, и одеяло сползает с его плеч, обнажая спину.       Открывая Тэхёну то, что от него скрывали ночью.       Буквы начинаются у основания шеи, и тесным текстом заполняют всю спину, покрывая бледную кожу, как древний свиток.       Тэхён ложится, опираясь на локоть, чтобы прочитать. Он ожидает увидеть секретную исповедь, но уже первая фраза оказывается знакомой, а в голове пробуждается мелодичный мамин голос, читающий сказку на ночь.       «Когда мне было шесть лет, в книге под названием «Правдивые истории», где рассказывалось про девственные леса, я увидел однажды удивительную картинку. На картинке огромная змея — удав — глотала хищного зверя. Вот как это было нарисовано…»       Но на спине Юнги нет ярких цветных иллюстраций: слона внутри удава, планеты, покрытой баобабами или накрытой колпаком розы. Слова несутся одно за другим, не давая передохнуть. Это не детская сказка, не прекрасная трогательная история, в которой каждый находит другую суть. Для него сухо набитый на спине текст «Маленького Принца» — это что-то другое.       Музыка в наушниках играет все громче. Того Юнги прорывает, он бьёт по клавишам, скатывая мелодию в шумный хаос. Тэхён гладит его по спине, опускается к фразе над копчиком.       «— А у тебя хороший яд? Ты не заставишь меня долго мучиться?       Я остановился, и сердце мое сжалось, но я все еще не понимал.       — Теперь уходи, — сказал Маленький принц. — Я хочу спрыгнуть вниз.»       Кулак обрушивается на седьмую октаву, издавая надрывный вопль.       Тэхён вздрагивает, жмурится.       В наушниках затихающее эхо мелодии и тяжёлые вздохи.       — Я… щас, щас, я не…       Наушники вырываются из ушей, тёплая спина под ладонью исчезает.       Юнги реальный, не спящий нависает над ним, и цедит сквозь сжатые зубы:       — Вон. Пошёл вон.       Их одна ночь кончилась.

***

      — Хён! Хён! Постой, пожалуйста!       Юнги не слушает его. Он хватает Тэхёна под локоть и стаскивает с кровати. Его не смущает, что тот уже одет, а он стоит перед ним обнаженным. Он тянет его из комнаты в коридор, открывая на обозрение всю спину.       Это не имеет значения. Ничего из того, что Ким увидел и услышал, не имеет значения.       Он тормозит, только чтобы поднять с пола кофту Тэхёна, резко развернувшись, пихает смятый ком ему в руки и снова тащит к выходу.       Он запрещает себе слышать мольбы Тэхена, выслушать, простить, остановиться. Ему нельзя. Тэ сам не понимает, что несет. Они оба сошли с ума, и Юнги должен быть тем, кто поступит правильно, кто защитит обоих. Он должен сдержаться.       Это его вина. Это только он виноват.       Юнги открывает дверь настежь. Пусть соседи полюбуются, пусть разглядывают и прислушиваются. Он заслужил это.       — Выходи, — он говорит, едва контролируя голос. — Выйди, и не смей возвращаться.       — Хён! — Тэхён тянет к нему руки, и Мин отступает, не давая коснутся. — Я не могу оставить тебя! Не хочу! По каким правилам мы должны расстаться?       Юнги завидует ему, тому, как легко слова соскальзывают с его губ. Он так не может. Заталкивает свое больное, мерзкое желание в глубину, так, что не вздохнуть и не выговорить ни слова.       Это к лучшему. Нет ни одного правильного слова, которое он мог бы сказать Тэхёну.       Он молча выталкивает его из квартиры с такой силой, что тот отлетает к железным дверям лифта напротив.       Тэхён вскрикивает, и Юнги дергается вперед, чтобы проверить, что он не сильно ушибся, извиниться, обнять, прижать к себе этого золотого мальчика и никуда не отпускать.       Нет, ему нельзя. Так нельзя.       Ему следует сказать нечто грязное и унизительное. Обвинить Кима в том, что прыгнул в постель брата, потому что сестра сдохла, не успев дать, чтобы до него дошло, насколько Юнги ужасный, чтобы очнулся и понял, что их ночь была ошибкой. Но это выше его сил.       Он захлопывает дверь, до последнего момента не разрывая зрительного контакта с Тэхеном. Стоит, не шевелясь, пока не слышит, как по ту сторону звякает подъехавший лифт. Затем разворачивается спиной к двери и, прислонившись, соскальзывает на холодный пол. Прижимает колени к груди и беззвучно воет.       В голове хрипло и надрывно хохочет Юнха.       Она дала ему все: место в академии, тишину вместо давления отца, пустоту вместо ее заглушающего «я», без которого он не мог и не хотел существовать целую жизнь, и влюбчивого светлого, золотого мальчика. Оставила прощальный подарок напоследок, приручила и привязала, чтобы, когда он будет нуждаться в этом, сможет подойти и сорвать плод.       О чем она думала? Что он трахнет Тэхёна, забудет о ней и сможет жить припеваючи, танцевать на ее пепле? Что он заберет его себе, чтобы прижиться на ее месте окончательно, станет таким же жадным и безрассудным?       Ну что ж, она попала в цель.       Он не может стереть воспоминания прошлой ночи, продолжает отматывать назад снова и снова видит, чувствует, как Тэ податливо прогибался под ним, тянулся к нему, как билось сердце скрипача под его руками, как, выцеловывая его горло, он чувствовал губами вибрацию от низких стонов.       Юнги трясет головой, впивается ногтями себе в плечи.       Ему нельзя фантазировать о нем, мечтать о том, чтобы снова слиться воедино, снова разделить себя с другим человеком, чтобы снова проснуться в одной постели, но остаться под теплым одеялом и, обнявшись, болтать о пустяках и смотреть мультики. Он не рассказал Тэхёну, что ему нравится «Каролина в стране кошмаров».       Как он смеет думать о таком после того, как мерзко он воспользовался им, его чувствами, чтобы заглушить свою скорбь, чтобы исполнить последнее желание сестры.       Их связывает такая ядерная смесь эмоций. И не удивительно, что Тэхён за единственную ночь решил, что они могут продолжить вдвоем, что будет правильно дать боли и желанию связать их навсегда.       Не удивительно, что больше всего на свете Юнги хочет побежать за ним. Но он не Юнха. Он не привяжет Тэхена к себе, потому что рядом с ним легче дышать, потому что в нем хочется утонуть и захлебнуться. Он не воспользуется им так. Он не заменит Юнху им и не позволит Тэхёну поверить, что Юнги может занять место сестры.       Может, это то, чего она на самом деле хотела? Не подарить извращенное счастье, а наказать? Доказать, что она всегда была далека от него, что он обманывал себя, веря, что у них одни боль и жизнь на двоих? Что ему нельзя делиться своим сердцем ни с кем, если не хочет уничтожить чужое?       Он встает и бредет обратно в комнату. Нет сил даже держать голову прямо. Перед глазами давно немытый пол и длинные ступни. Бедра и икры у него худые, почти как у Юнхи, а ступни никто не спутал бы.       Посредине кровати валяется его телефон. Юнги подбирает его, вертит в пальцах. Тэхён наверняка пытался понять, чье фото установлено на экране.       Это их лицо, обоих, и никого из них.       Юнги нашел эту фотографию в ее телефоне после похорон. Разумеется, айфон принял его за Юнху и разблокировался. Она сгенерировала их лица через ИИ, создав идеальную смесь и так почти идентичных лиц.       Зачем она это сделала? Для него или для себя?       Юнги замахивается и швыряет телефон об стену.       Он не знает. Наконец-то он признается себе.       Он не знает и никогда не узнает, почему Юнха покончила с собой, чего она хотела, что думала о себе, о нем и о Тэхёне.       Он безумен, но не настолько, чтобы верить голосу в голове и говорить с призраками.       Не настолько, чтобы не понимать, что только он виноват в том, как воспользовался Тэхеном. Не понимать, что если он сделает вид, что ничего этого не было, что его не заворожил красивый скрипач еще до того, как он узнал, что их связывает, Тэхён сможет вырваться из хватки близнецов Мин и жить дальше. Может, он даже будет счастлив.       Юнги будет молиться за это.

***

      Тэхён не знает, сколько дней прошло. Кажется, что череда дней и ночей бесконечна, долбанный день сурка, где снова и снова он просыпается, а Юнги рядом нет. Снова и снова приходит в академию, где его знают все, где о нем шепчутся в каждом углу, а иногда и в лицо, не давая забыть, что их видели. О них говорят в таких подробностях, как будто они переспали не в темной квартире Юнги, не видя даже лиц друг друга, а на ярко освещенной сцене в амфитеатре.       Он идет по коридорам под прицелом десятков пар глаз, и у всех в голове картинка, как Юнги трахает его. Хорошо, что он не читает мысли. Он не хочет видеть, насколько мерзко они рисуют все себе.       — Этот фрик торчал здесь неделями, стоял за дверьми и сталкерил Кима, больше никого не замечая.       — А Киму повезло. Не у каждого есть шанс потрахаться с близнецами. Наверное, жалеет, что не успел тройничок организовать.       — Думаете, брат Юнхи разоделся в ее богемные шмотки, чтобы притвориться ей?       — Мой приятель учился с ним в старшей школе, так уже тогда он…       — Отвратительно.       Наверное, это и есть доказательство того, что Тэхён — больной извращенец. Потому что ему не стыдно, не противно. Он засыпает и просыпается с мыслями о Юнги, о его широких и сильных ладонях, глазах-галактиках, трещащей по швам сдержанности, о записях в его телефоне.       Он хочет вернуться туда. Можно не зажигать лампы, он подарит Юнги гирлянды с фонариками или светящиеся в темноте неоновые наклейки для стен. Он мечтает снова ощутить эту завершенность, уверенность, что все встало на свои места, которая родилась в нем, когда они шли по пустынным ночным улицам.       У многих отношения начинаются с секса, и Тэхён отказывается понимать, почему на них действуют особые законы, запрещающие сделать следующий шаг. Им же было хорошо, им обоим, он уверен, почему тогда все заканчивается вот так?       Потому что Юнги нормальный. Юнги говорит себе то, что Тэхен слышит со стороны.       Он вышвырнул Тэхена из квартиры едва проснувшись, толкал дрожащими руками.       Юнги стыдно. Он считает их ошибкой, ему противно от них обоих. И хотя Тэхён хочет встряхнуть его, проорать ему в лицо, что он никогда не любил Юнху так, что они совершенно разные, что он влюбился бы в него, даже если бы никогда не встречал его сестру, что они имеют право продолжить, несмотря на все кривое, темное, неправильное, что они думали и чувствовали вначале.       Это не их вина, что Юнха жила. Не их вина, что она умерла. Почему же из-за нее они не могут жить так, как умоляет сердце?       Он не следит за течением времени. Для него существует лишь один затянувшийся смутный час, заполненный мелодией Юнги и смычком в собственной вспотевшей ладони. Он больше не пытается написать свое произведение. Он подражает, подстраивается, пропускает через себя то, что услышал в то утро.       Тэхен сочиняет партию для скрипки. Второй голос для Юнги.       Он прослушал ее всего один раз, но она отпечаталась в нем так же ясно, как и слова Юнги, те, которые он не сдержал в себе. Я не она. Пошел вон. Тэхёни, мой золотой мальчик.       Юнги приходил и наблюдал за ним, слушал его.       Это не пугает, а только воодушевляет его. Может, скрипка заставит Юнги выслушать его.       Он пробует снова и снова, выписывает ноты в тетрадь, подыгрывает звучащей в голове мелодии. Закрывает глаза и представляет, что прямо сейчас Юнги стоит по ту сторону стены, наблюдает за ним, что он его слышит, понимает и вот-вот ворвется в класс, подхватит его на руки и никуда не отпустит.       Дыши, — подталкивает скрипка, когда фортепиано замолкает, — все в порядке, это нормально: кричать, нестись вперед, не думая ни о чем, кроме того, чью руку сжимаешь. Дыши, живи, кричи, скорби, люби.       Я рядом.       Скрипка звучит громче, когда фортепиано заикается, не смея выпустить все, что спрятано за нотами, поддерживает перед всплесками безумного танца по клавишам. А когда фортепиано сдается, обрывается высоким визгом, скрипка подхватывает его и сольно несет боль дальше, выплескивает ее, освобождает. Делает то, ради чего была сотворена.       Скрипка плачет.       И так приходит тот день, в котором Тэхён просыпается по-настоящему, в котором чувствует каждую секунду, как ноги сами несут его за порог академии с бережено спрятанной в футляре скрипкой и желтым зонтом, под которым он прячется от ледяного ливня.       — Хён! — он кричит на весь этаж. — Хён, я знаю, что ты дома! — он два часа стоял под дождем по ту сторону улицы, не решаясь войти, и видел, как Юнги, худая фигурка с опущенной головой, возвращается домой.       — Юнги! — он барабанит по двери окоченелыми кулаками, разбрызгивая колючие капли во все стороны. — Я не уйду, пока ты не выслушаешь меня. Не уйду, пока ты не впустишь меня или пока соседи не вызовут полицию.       Он опускается на колени, снимает с плеча футляр, кладет на пол и открывает его. Он дует на посиневшие пальцы, растирает, чтобы согреть. Он замерз и промок насквозь, но об этом не кричит, ему не нужно, чтобы Юнги впустил его из жалости.       Ему кажется, что он слышит, как по ту сторону двери шуршат шаги и замирают. Он выбирает верить, что не кажется.       — Хён, — он говорит уже тише. — Это для нас.       Он бережно прижимает подбородком скрипку к плечу, театрально взмахивает смычком и начинает играть.       На лестничной площадке не подходящая акустика. Звуки эхом отлетают от стен и кружатся вокруг него, будто он играет в оркестре глухих музыкантов. Но ему это нравится, так правильно. Он не должен звучать идеально, только так, чтобы Юнги услышал и понял.       Тэхён играет с закрытыми глазами, фокусируясь не на том, как смычок пляшет по струнам, а на захлёбывающемся от запертой внутри боли фортепиано. Только когда оно затихает, сменяется на тяжелое дыхание и обрывистое бормотание Юнги, он отдается скрипке.       Пожалуйста! Пожалуйста, хён, кричи! Кричи в меня, кричи голосом и телом, кричи музыкой! Прошу тебя, позволь себе забрать все, что хочешь! Забери меня себе, я же знаю, ты хочешь!       Скрипка замолкает на звенящей высокой ноте, руки Тэхёна безвольно свисают, скрипка и смычок упираются в пол. Эхо звенит в ушах, заставляя затравленно дышать.       А дышать нечем. Как вдохнуть, если дверь заперта, а весь кислород за ней.       Он отпускает инструмент, зажимает уши ладонями, чтобы не слышать визгливое эхо, и не слышит, как в замке поворачивается ключ.

***

      Дождь мерно стучит в окно, но вся комната обвита гирляндами с жёлтыми и оранжевыми огоньками, и кажется, что кровать плывет в галактике из светлячков. Юнги лежит на животе, сложив руки под головой, а Тэхён восседает на его заднице (он говорит, что она удобная, но Юнги не верит ему, он агностик, он вообще мало во что верит), гладит его везде, куда дотягивается, и вслух читает рассказ, с которым Мин Юнги слишком долго отказывался знакомиться.       «Вот доказательства, что Маленький принц на самом деле существовал — он был очень, очень славный, он смеялся, и ему хотелось иметь барашка. А кто хочет барашка, тот уж конечно существует».       Палец Тэхёна чертит линию под лопатками.       — Она тоже хотела барашка, — Юнги говорит тихо, надеясь, что подушка проглотит его слова. Но Тэхен слышит его. Он всегда слышит.       — Барашка?       Юнги переворачивается на спину, удержав Тэ, не давая соскользнуть, тянет к себе поближе и запускает пальцы в кудрявую, еще влажную шевелюру.       — Барашка. Козленка для отпущения. Чтобы оставить за собой.       — Тебя или меня?       Футболка соскальзывает с плеча Тэхёна, а Мин приподнимается и целует загорелую кожу. Тэ довольно устраивается поудобнее на его бедрах, обхватывает руками и ногами. Он тяжелее Юнги, и тому нравится, как давление чужого тела приковывает его к настоящему, к теплой комнате и свежевыстиранному белью, больше не пахнувшему фруктами.       — Не знаю. Нас обоих?       — Ты еще думаешь, что мы выполняем ее волю? Думаешь о нас как о чтении или оскорблении ее памяти?       Тэхён спрашивает осторожно. Он не хочет наталкивать Юнги на эти мысли, но честность для него важнее удобства, и он влюблен в то, как Тэ проговаривает всего себя каждый раз, когда открывает рот.       — Я хотел бы сказать, что мы — это просто мы, что для меня, мы начали из ничего, как будто однажды я увидел, как красивый парень играет на скрипке в парке, и не смог не подойти и пригласить на свидание. Но это не так. Мы — память о ней. Мы не можем не видеть ее друг в друге. Но я не думаю, нормально это или нет. Мы доказательство, что она существовала и от нее остался след.       Тэхён согласно кивает, но ничего не говорит. Слова закончились, дальше продолжит тело.