118 элементов любви

Я сам, пополам с грехом, человек добродетельный, однако могу обвинять себя а таких вещах, что лучше бы мне на свет не родиться. Я горд, я мстителен, честолюбив. К моим услугам столько грехов, что я не могу и уместить их в уме, не могу дать им образа в воображении, не имею времени их исполнить.

Уильям Шекспир, “Гамлет”.

— Настя, постой! — Женя ловит одноклассницу, Настю Авдееву, за локоть, когда та проносится мимо, — Куда так несёшься? — Женя, дорогая, у нас контрольная по алгебре, забыла что ли? Занять местечко хорошее надо, — она нетерпеливо переступает с места на место. — О, — губы Жени удивлённо округляются, — Но ты же профиль сдаёшь. — Да, но в уравнениях с параметром пока ужасно плаваю. Она почти не объясняла эту тему, а я толком не разобралась ещё. А нам более сложный вариант дадут, так что я планирую немного подсмотреть. — Да, прости. Я просто распечатала сценарии, планировала раздать. Точно надо химику и думаю попросить помощи у Анастасии Андреевны. Ну, чтобы посмотрела, как там с английским. — Да, хорошая мысль. Занеси ещё Елене Давыдовне, скажи, что я прошу помочь. — Шутишь? Да к ней зайти как, — Женя понижает голос, — в клетку к тигру, ты уж прости. — Она не так плоха, как ты думаешь. Не подарок, но не смерть во плоти. Зайди, — прокричала Настя и унеслась вихрем по коридору. Женя вздохнула. Она полагала, что не только у неё, но и у самой Елены Давыдовны остались скудные и малоприятные воспоминания о ней, но спорить с Настей, героически взявшей на себя роль режиссёра-постановщика, было неохота, тем более с учетом того, что Арманова искренне уважала её мнение и старалась прислушиваться к по-настоящему дельным советам. Решив не откладывать дело в долгий ящик, Женя начала с нанесения визита завучу. Дошла до третьего этажа, посмеялась над своей старческой одышкой и постучала в кабинет. К её несчастью, Елена Давыдовна никуда не уходила и обнаружилась именно в кабинете. Женя вежливо улыбнулась и сумбурно изложила суть дела: — Здравствуйте, Елена Давыдовна, я от Насти Авдеевой. Она просила спросить, сможете ли Вы помочь нам в постановке “Гамлета” для выступления на Дне учителя? Вот сценарий. Елена Давыдовна подъехала на крутящемся стуле вплотную к столу, рукой подозвала Женю, и та, подойдя, вручила ей сценарий. — Арманова, так, да? — Елена Давыдовна смерила её нечитаемым взглядом из-под съехавших на нос очков. — Да, я, — спокойно признала Женя, — Сценарий, понятное дело, сокращённая версия, так как время ограничено, мы работали над ним вместе с Настей. — Вот здесь ошибка во времени, — Елена Давыдовна ткнула в какую-то строчку, и Женя, склонившись над текстом, поразилась тому, как быстро та пролистала почти половину сценария за пару минут, — Сверьте с оригиналом, — чопорно добавила та. Женя затаила дыхание, чувствуя, что не все желаемое ещё прозвучало, и не ошиблась, — В целом, могу помочь, да. Передай ей. Когда первая репетиция? — Сегодня собираемся после седьмого урока в актовом зале, — не медля, ответила Женя, старательно скрывая удивление от её согласия. — Да, смогу прийти, но максимум на один урок, пока окно. Держи сценарий. — А, нет, что Вы, он Ваш, специально для Вас напечатали. — Вот как, — протянула Елена Давыдовна, удивительно бережно складывая сценарий. — До свидания, Елена Давыдовна, — Женя тихо прикрыла дверь и уже не видела странный, задумчивый взгляд, посланный ей вслед завучем. Отдав сценарий Анастасии Андреевне, Женя вернулась на второй этаж и, уже не стуча (в конце концов, уже родной кабинет) ввалилась в класс к химику. Он оторвал голову от разбросанных на столе записей. Снял очки, потер лоб, откидывая несколько упавших на него прядей. Женя, вместо нормального приветствия, против собственной воли автоматически выпалила первое пришедшее в голову: — Вы носите очки? — и тут же вдогонку закопала себя окончательно, — Вам идёт. Он усмехнулся, но со смесью благодарности во взгляде, а не от неловкости из-за её слов. Женя посчитала это плюсом, хотя и хотелось на секунду провалиться сквозь землю. Ну так, по мелочи: возможно, там лучше вентиляция и проветривание мыслей проходит эффективнее. — Вообще я ношу линзы, но иногда глаза устают, так что возвращаюсь к очкам, когда много бумажной или мелкой работы. Неожиданно для самого себя он совершенно непринуждённо поделился достаточно личным — с его-то закрытостью и подобная незначительная деталь казалась чем-то “слишком”, но с Женей отчего-то именно этого и хотелось: не переходить к разговору по делу, из-за которого она явно и пришла, а задержать её ещё ненадолго, пусть и разговорами, на первый взгляд, ни о чём. — Прошу прощения, — все-таки смутилась она, чувствуя, как слабым жаром опалило щеки, — Сегодня связь мозга и речевого аппарата была слегка нарушена. Иногда мне стоит лучше фильтровать то, что непроизвольно вылетает изо рта. — Возможно, но тогда ты бы уже не была Женей, верно? — Это философский вопрос, — качнула головой Женя, давя в щеках довольную улыбку: её изрядно повеселило, как он одной фразой отразил всё присущее ей, мастерски проник в самую её суть и так ёмко описал живую непосредственность и то любопытство ко всему неизведанному и новому, которое можно встретить среди только вступающих во взрослую жизнь юношей и девушек. Они, глядя на старших, пытаются изображать присущую тем сдержанность и умеренность во всём, но нет ничего более забавного и занятного, чем видеть, как через эту показательную строгость нет-нет да и пробивается молодое озорство. Отчасти приятно было и её самолюбию: он за такое непродолжительное время уже знал её достаточно хорошо, чтобы выдвигать предположения, а главное, позволив себе сделать такое заключение о её характере, тем самым показал, что она теперь не была чужим человеком. Может даже, кем-то более “своим”, чем прочие. И это не могло не греть душу. Женя шагнула ближе, запрыгнула на возвышение, на котором стоял его стол и шкафчик с какими-то реактивами. Там же, как она запомнила, была и небольшая аптечка. Туда он бросился, когда Ваня залил себе руку кислотой. Про себя эту необычную конструкцию, что-то навроде платформы, которая, к слову, была и в старой школе в кабинете химии, Женя называла кафедрой. Она прошла ту часть длинного стола, что была больше всего засыпана тетрадями, листами и какими-то папками, и подошла ближе, к его рабочему месту. Учитель развернулся, но не стал вставать навстречу, только глаза у него потеплели, и он вновь непроизвольно улыбнулся. Даже сейчас, сидя, он был лишь незначительно ниже её, стоящей рядом в полный рост. Женя подумала, что это было очень хорошо с его стороны: не вставать и не вгонять её в новую волну краски. Они редко оказывались рядом так близко, чтобы разница в росте была заметно ощутима, поэтому её мозг периодически очищал память от достаточно бесполезной информации о том, что он уверенно входил в категорию “значительно выше среднего”. Встань он сейчас в полный рост, и Женя бы почувствовала себя мышкой перед удавом. Она непроизвольно облизнула пересохшие губы и подала сценарий: — Пришла передать, Ваша копия. И замерла, сцепив руки за спиной в замок, пока он внимательно вчитывался в строчки. Женя заметила, Булгаков сразу решительно перелистнул несколько страниц, начиная читать не с начала, а с первого эпизода с участием Офелии. Мысленно она согласилась с тем, что это было наиболее логично. Задумавшись, она размытым взглядом уставилась на стопку цветных тетрадей на углу стола. — Жень, как вот это правильно произнести? — он указывал на какую-то строчку в сценарии. Женя наклонилась ближе, и низкий хвост, стянутый на затылке, мазнул его кончиками волос по плечу. Она автоматически ответила, тут же переключившись на британский акцент. Химик попытался повторить, но вышло не очень похоже. Женя терпеливо повторила, ненавязчиво поправляя произношение. Он печально качнул головой, отложив сценарий: — Нет, так же, как у тебя, не получается. Всё понимаю, суть улавливаю, но так хорошо произнести не могу. Женя тут же предложила: — Я могу попробовать помочь. Просто надо немного потренироваться. Приходите в актовый зал немного пораньше просто, сразу после седьмого урока. Ребята ещё пойдут взять себе что-то перекусить, а я могу пока Вас помучить. — Ты не будешь меня мучить этим, — возразил он. — Это сейчас Вы так говорите, — улыбнулась Женя, исчезая за дверью с загадочной и немного коварной усмешкой. Булгаков покачал головой, не переставая улыбаться. Почему-то ему не хотелось, чтобы улыбка сходила с его лица. Как будто этим он мог бы задержать призрачное присутствие Жени в кабинете ещё ненадолго, пусть она уже и исчезла в коридоре. Когда он заходит в зал, Женя уже сидит там, но не на первом ряду, а на высокой ступеньке перед ним — кресла стояли не на полу, а на небольшом возвышении, а первый ряд приходился на уровень первой ступеньки, лестница же вела к аппаратной, которая располагалась уже на третьем этаже. Женя сидела, согнув одно колено, другую ногу вытянула в сторону — позволить такую роскошь себе могли только люди с неплохой растяжкой. Она сосредоточенно перелистывала страницы сценария, во рту зажала цветной карандаш, которым изредка что-то помечала, а непокорные волнистые волосы, прежде собранные в хвост, теперь падали на плечи и частично перекрывали ей обзор. Стукнула об косяк, закрываясь за ним, входная дверь. Женя подняла голову, заправила за ухо особенно надоедливую прядь, приветливо улыбнулась и снова уткнулась в текст, беззвучно зашевелив губами. Он, не отвлекая её, вспрыгнул на ступеньку, сел на первый ряд, отступив одно кресло, чтобы не нарушать личное пространство и не нависать у неё над головой. Сам ненавидел, когда стояли над душой. Наклонился, поставил рядом с её левой рукой пачку маленького сока, сверху положил небольшую упаковку печенья. Женя подняла недоумевающий взгляд, но с благодарностью улыбнулась. Он охотно пояснил: — Я украл тебя у друзей и своей просьбой лишил если не обеда, то мало-мальского перекуса, так что попытаюсь немного это компенсировать. Женя взяла сок, просияла: — Мультифрукт, обожаю! Спасибо. Он сделал мысленную пометку запомнить любимый вкус — зачем, правда, ему знать это? Женя открыла трубочку, воткнула, сделала глоток, потом деловито встала, прошлась вдоль ряда, о чём-то раздумывая. — Попробуем сразу! Берите текст, будете читать, если ошибетесь или не будете знать, как произнести — я помогу. Погружаться надо с головой. Он, с сомнением качнув головой, все же встал со своего места, сжимая в руке сценарий, и, сделав несколько не очень уверенных шагов, так и остался на краю сцены, которая, впрочем, и есть просто пол до самого задника и кулис. Ему, пожалуй, это даже нравится: что зал как бы неразрывно связан со сценой и плавно перетекает в неё, а зрителей от актеров и выступающих отделяет только ступенька-возвышение, на которой только что сидела девушка. Женя выходит на центр и, уверенно раскинув руки, продолжая при этом держать в левой сок, начинает по памяти зачитывать знаменитый гамлетовский диалог: — To be, or not to be, that is the question, Whether ‘tis nobler in the mind to suffer… В какой-то момент он перестаёт понимать слова — не от незнания перевода, а просто от силы голоса Жени, который словно перетекает, перекатывается, то затихает, то вновь приобретает неимоверную силу, переменчивый, как майская гроза, — и от того, как преображается, светится её лицо даже в страдании, пусть он и знает, головой понимает, что это игра. Но сердце заходится от восхищения, когда он смотрит на неё, когда душой вслушивается в причудливые переливы её внутренней музыки. Тональности их душ — они так похоже звучат! И ему вдруг становится страшно от мысли о том, что без неё ничто с ним уже не будет по-прежнему. Ему страшно, что он допустил это. Именно в этот момент луч позднего, почти закатного солнца вдруг врывается через широкое окно и падает в зал на лоб Жени, озаряя её лицо странным, почти мистически волшебным светом, и даже её взгляд — пронзительный, смелый, ясный, — совершенно преображается. Её героический образ не портит даже упаковка сока “Добрый”, и Даниилу Викторовичу в миг кажется, что не имеет значения и то, что она стоит в толстовке, джинсах с рваными коленками и кедах на сцене обычного школьного театра. Не играет роли и то, что у неё нет короны и шпаги, неважно и то, что это просто репетиция, и в зале из зрителей только он сам. Женя читает так, словно она и есть принц датский, Гамлет. Она протягивает к нему руку, вторую — с соком — пронзительно прижав к груди: — And lose the name of action. — Soft you now! The fair Ophelia! Nymph, in thy orisons Be all my sins remember'd. Он автоматически отвечает, даже без помощи листка со словами — первую реплику уже успел запомнить: — Good my lord, How does your honour for this many a day? Арманова одобрительно кивает, продолжает диалог. Он старается повторять с той же окрыленностью, что все ещё теплеется в лице Жени, и поспевать за её темпом, но в какой-то момент этот изящный пинг-понг стопорится: он ошибается в произношении и замирает. Волшебная картинка как-то мигом рушится и тускнеет. Женя спокойно подсказывает: — Здесь немного не так, читайте чуть мягче и слегка как бы прикусив язык, как в “there”, принцип такой же. Он повторяет. Женя качает головой: — Не совсем, ещё скруглить губы и язык вот так, — она проговаривает медленнее, а он застывает, не в силах оторвать взгляда от пухлых губ и кончика розового языка, который Женя сама слегка прикусывает, повторяя верное произношение. Он рефлекторно повторяет, не отрывая взгляда от юркого языка, уже исчезнувшего за рядом белых зубов. — Вот, отлично! И все хорошо у Вас, Вы в темпе идёте, но чуть холоднее и сдержаннее, Вы слишком мило со мной — точнее, с Гамлетом — говорите. Сама же, словно наперерез своим словам, на следующей реплике делает решительный рывок вперед и говорит ещё более страстно и пронзительно, чем читала свой монолог. Говорит так, что словно одним только взглядом тянет к нему руки, тянется к нему, как подсолнух жадно поворачивается вслед за ходом солнца. Он восклицает совершенно искренне: — O help him, you sweet heavens! Только просит небеса помочь не Гамлету, не Жене — себе. Его маленькое тщедушное сердце заходится в непривычно скором темпе от её присутствия рядом, и быть нет уже никаких сил. Женя, бросив финальную реплику о картинах, уходит со сцены, на самом деле лишь отойдя ближе к правой кулисе, и, скрестив руки на груди, продолжает наблюдать за ним. От пристальности взгляда он даже слегка тушуется и говорит следующую реплику с опозданием. — И руки ломайте радикальнее, — с усмешкой добавляет Женя, — Во всём остальном очень даже поэтично выходит. Он слушается, искренне подчиняя лицо состраданию и горю, позволяя себе от души постенать над судьбой датского принца. Закончив последней репликой, он замирает, переводит взгляд на Женю. Та, хлопнув в ладоши, резюмирует: — Тут уже вступают Клавдий и Полоний, так что на этом, пожалуй, всё. Но нам бы очень не помешал взгляд со стороны. Хотите, ещё пробежимся по тексту? Так легче запомнить и произношение повторим. — Конечно, давай, — легко соглашается он, и они возвращаются на первый ряд. Ему немного неловко от того, что Женя буквально сидит у него в ногах, поэтому, поколебавшись какое-то время, он все же опускается с ней рядом, удобно прижимаясь спиной к сложенному сиденью кресла. — Ну вот, и сразу, знаете, помолодели на пару лет, — смеётся Женя, обернувшись к нему. — Какая же ты язва, это ужас какой-то, — он специально делает страшные глаза, и Женя смеётся ещё громче и не менее заразительно. Они утыкаются в листки со сценарием, отрабатывают и интонацию, и произношение, шутливо переругиваются и спорят по мелочам. — Смотрите, вот здесь интонация идёт вверх, а тут лучше небольшую паузу. Он повторяет, не в силах оторвать от неё задумчивого, почти зачарованного взгляда. Женя погружена в сценарий и, похоже, совсем не замечает, даже боковым взглядом, его пристального внимания. Он внутренне выдыхает со странным облегчением. — И всё же, Жень… Ты правда думаешь, что мне стоит пытаться петь? Из меня певец так себе. — Но это важно по сюжету, мы специально оставили. Сокращали максимально, но это ведь последние слова Офелии, и они очень важны. И Вам необязательно прямо петь, так, скорее, протянуть строчки, говорить немного нараспев, вот и всё. — Не совсем понимаю, что важного в её последних строчках. Она просто прощается, словно предвидит свою судьбу. Ну и цветы и травы раздает. — Это как раз наоборот самое важное. Он с удивлением поворачивается, она, сверкнув глазами от предвкушения, охотно поясняет: — Отчасти её безумие не меньше гамлетовского, только тот играет в безумного, чтобы выжить, чтобы под этой маской юродивого можно было говорить правду и не таиться, её же так захлестывает жизнь, что она действительно становится безумной. Он задумчиво повторяет: — Безумие, чтобы выжить, и жизнь, делающая безумной… — Да, что-то вроде того. Так вот, по поводу цветов: розмарин — как она сама говорит, на память, анютины глазки — для мыслей, укроп — намёк на притворство, водосбор — символ предательства, рута — покаяние и смирение, маргаритки — напоминание о несчастной любви и невинности. И три последних очень важны. Вот про предательство — ей ведь кажется, что Гамлет оставил её, хотя он делает это, чтобы её защитить. Во всяком случае, иногда это трактуется так, как её личные переживаемые страдания. С маргаритками всё понятно, весь образ Офелии чист и невинен. А вот рута… Вы говорите, не понимаете важности её последних слов. Она говорит: “Да будет с вами Бог”, и, пусть Гамлет не слышит этого, он также говорит о том, что нужно жить в мире. И вот этот выбор Офелии смирения, прощения вместо мести — и есть покаяние. Прощение — значит благодать. И это очень соотносится с шекспировской задумкой. — Честно сказать, я полагал, что основа движения сюжета — именно линия мести у разных персонажей. Только вот Офелия выбивалась, но я предполагал, в силу женской героини это нормально. — Она одна такая у Шекспира, все остальные как раз решительные и борются за своё счастье, а она — олицетворение идеи покорности отцу. Но к вопросу о мести: “Гамлет” — не о мести, это пьеса о христианском прощении. О переходе от закона воздаяния lex tallionis, который соблюдается в Аду: скорбь да соразмерится делам, но, поскольку мы на Земле и на Земле действует не Закон, а Благодать, то на Земле мы живём по логике закона милосердия — caritas. — Но ведь Гамлет действительно преследует идею мести, это завязка, это двигатель сюжета. — Несомненно. Шекспир берёт древний сюжет о пра-Гамлете — зрители приходят на постановку и полагают, что сейчас будет типичная и кровавая история классической мести. И вроде бы все паттерны соблюдаются, но на выходе мы получаем нечто совершенно иное. Если выразиться метафорически, пра-Гамлет и наш Гамлет — это что-то вроде изомерии, то есть качественный и количественный состав одинаковый, а строение и расположение отличаются, и на выходе получаются разные соединения. Пра-Гамлет — утерянная елизаветинская пьеса, классический образец “трагедии мести”. Шекспировский Гамлет вроде такой же: тоже есть пьеса в пьесе или сцена в сцене, появление призрака, нужно убить близкого родственника из-за мести, даже нерешительность героя и его гибель в финале. Всё совпадает. Только наш Гамлет — это о прощении. Поэтому цветки важны. — Признаться, не могу не сказать об этом. Почему-то вдруг задумался после того, что ты рассказала. Я вспоминаю нашу первую встречу и не самое удачное знакомство… Она торопливо перебила: — В этом моя вина, я опоздала, смеялась и была невнимательна и невежлива. — Не стоит, — он качнул головой, — Мы уже говорили об этом и дело не в этом. Просто в тот момент, несмотря на твою остроту — и языка, и ума, что, впрочем, всегда казалось мне неразрывно связанными вещами, — мне казалось, что ты совершенно.. даже не знаю, как объяснить… Я не думал, что ты так умна, именно в духовном, каком-то метафизическом смысле. Умна не головой, а сердцем. Каюсь, ты показалась мне взбалмошной, эмоциональной и невоспитанной. А сейчас мне ужасно стыдно от того, как я мог так обмануться. — Но я действительно была такой тогда и такая и есть, — улыбнулась Женя, пожав плечами, — Я правда взбалмошная, бываю резкой, себе на уме, не всегда я пытаюсь удержать слова, которые срываются с языка, и чего таить, не всегда считаю это проблемой и не стыжусь этого. Ваше первое впечатление не было ложным. В сущности, я не покривила душой ни тогда, ни сейчас. — Нет-нет, что ты, я вовсе не об этом. Я о том, что разглядел взбалмошность, но не разглядел в этом безумной любви, страсти к жизни. У тебя ведь в действительности глаза горят, когда ты делаешь то, что любишь. Не представляю, как можно было допустить эмоциональность и не допустить мысли о том, что в этом как раз самые яркие и правдивые чувства. — Все ошибаются, это нормально. Как бы не говорили про “не судить книгу по обложке”, всё равно судят. Я тоже. Я вообще думала, Вы сухарь. И это, ну, почти нормально: все навешивают ярлыки, так наш мозг работает, что поделать. — Не скажу, что ты сильно ошиблась в характеристике меня. Она от души хмыкнула, продолжила: — Я вообще, чтобы избежать подобных разочарований, стараюсь при знакомстве быть на максимум, одеваюсь вот как нефор, хотя мне это правда нравится, но это мой способ хоть немного оградить себя от стереотипов — при каждом расхождении с первоначальным образом люди будут все ближе и ближе к восприятию реальной меня. Когда картинка рушится, они видят чётче. Этого бы мне и хотелось. Он, почему-то тише обычного и отведя глаза, всё же сказал: — Надеюсь, я сейчас вижу тебя как ты есть. Во всяком случае, мне очень приятно, что ты поделилась со мной. Мне нравится, что я вижу. Она не смутилась, ответила честно: — Мне тоже. И вовсе Вы не сухарь, совсем нет. — Возраст обязывает, Жень. Не выходит быть строгим, так хоть казаться надо. Она рассмеялась, откинув голову. Роскошная грива волос рассыпалась по плечам. Он залюбовался лучиками смеха, разбежавшимися по её лицу от складок возле глаз. И именно в этот миг волшебный момент был нарушен: хлопнула дверь, ввалились его ученики. Женя слетела со ступеньки, обняла ребят, приняла от Маши какой-то пакет и бутылку холодного чая. Настя Авдеева так стремительно ворвалась, расставляя всех и раздавая указания по сценам и действию, что он даже толком не успел расстроиться из-за исчезнувшвей близости Жени и еле ощутимого, призрачного касания его плеча её плечом. Скорее даже тканью толстовки. — Жень, лови! — Настя Авдеева появляется из-за кулис и бросает ей корону, которую Женя тут же ловит, но только крутит в руках и пока не надевает. Настя расставляет всех для первой сцены, а Женя так и замирает в центре зала, слегка отойдя от первого ряда. Корона поблескивает в её опущенной руке. Вновь хлопает дверь. — Женя? Арманова? Она тут же поднимает взгляд и с удивлением сталкивается глазами с Еленой Давыдовной. Тут же подходит — иное было бы не очень вежливым. — Да, Елена Давыдовна, я здесь. Спасибо, что смогли прийти. — Задержалась немного, уж простите. — Всё в порядке, мы как раз начинаем. Вот Настя Авдеева, она просила Вас прийти посмотреть, — Женя кивает головой, и та, хоть и переводит взгляд, к ученице не подходит, а уходит вверх по лестнице и устраивается в середине второго ряда. Женя еле заметно пожимает плечами, но ничего не говорит. В конце концов, не самый холодный приём. Она устраивается всё на той же ступеньке, поджимает колени к груди и, изредка проверяя, как идут дела на сцене, торопливо строчит на листе всё, что может понадобиться из реквизита. Пытается вообразить играемую сейчас на сцене вставку и вообразить, что может понадобиться через мгновение и как должен выглядеть следующий эпизод. На первом ряду, тихо переговариваясь, сидят ещё несколько пока не задействованных актёров, и Даниил Викторович. Больше рядом с ней он на ступеньку не опускается. Может, это и к лучшему, заключает про себя Женя. Слишком неправдиво близко. А так всё по правилам и по правде — он ужасно далеко, и это вполне соответствует реальности. Досадно. Самую малость. Она отмахивается, вновь погружаясь в описание составляющих костюма Лаэрта. Старательно избегает образа Офелии, расписав одежду даже для второстепенных персонажей. У неё хорошая, очевидная и простая причина: она плохо представляет, что есть в костюмерной и как это лаконично обыграть на Данииле Викторовиче. Только и всего и ничего более. Когда доходит до первого появления Офелии, его зовёт Настя Авдеева, и учитель стекает со своего места. Украдкой продолжает присматривать за Женей, но она вскоре соскальзывает со ступеньки и исчезает за кулисами. С учётом той интенсивности, с которой она строчила что-то о реквизите — кается, подсмотрел немного — вероятно, уходит на ревизию в гримёрку. Но всё равно тоскливо, что она даже не смотрит. Когда Женя возвращается, она бросает рассеянный взгляд на зрительный зал и замирает на мгновение в изумлении: рядом с Еленой Давыдовной сидит Анастасия Андреевна, и они изредка о чём-то тихо переговариваются. Скорее даже, перебрасываются отрывистыми репликами, но и этого ей достаточно. Из оцепенения выводит Настя: — Жень, иди. Начинаем с акта 3, сцена 1. Когда Женя подходит ближе, настя чуть тише говорит: — Прости, немного сдвинула порядок сцен, части ребят надо просто будет бежать, поэтому я их постараюсь по максимуму быстро просмотреть и отпустить, окей? — Да, конечно, я могу задержаться. — Отлично, тогда начинаем. Она смело вступает на сцену, хотя, в сущности, с неё она никуда не девалась: все, что не кресла — одна большая и бесконечная сцена, — и тут же на ходу проговаривает реплики: часть уже неплохо запомнила. Привычно легко читает монолог — и пусть ей самой кажется, что тот звучит уже как-то не так трепетно и пронзительно, Женя все же успевает заметить удивленные взгляды вокруг и что-то настойчиво доказывающую Анастасии Андреевне Елену Давыдовну. Она так погружена в речь да и стоит слишком далеко, чтобы что-то разобрать. А если бы услышала — очень бы удивилась. — Она ведь говорит на чистейшем, абсолютно шекспировском языке, даже дифтонги у неё те же и она полностью соблюдает начавшуюся тогда трансформацию долгих гласных, — сильно эмоциональнее обычного восклицает Елена Давыдовна. Анастасия Андреевна неподражаемо удивлена живостью и открытостью коллеги, но и вида не подает, только честно соглашается: — Действительно, явно проделана большая работа. — Не думаю. Они только начали, с партнёрами всё еще большой разрыв, и, не считая монолога, она всё ещё в листок за репликами подглядывает. Но что касается речи… моё почтение, — помолчав, Елена Давыдовна словно нехотя, через силу, добавляет, — Вам достался удивительный, пусть и неогранённый алмаз, Анастасия Андреевна. Та, словно чувствуя необходимость ответной честности, искренне делится: — По правде говоря, я ничего ей не предлагала. Мне бы в голову не пришло “перебить” Ваше предложение своим. А я догадывалась, что Вы хотите предложить ей место на элективе. Это была её идея, и, признаться, удивлена я была не меньше Вашего. Елена Давыдовна усмехается с нечитаемой интонацией: — Я догадывалась. Приятно, что Вы подтвердили моё предположение, — нутро у Анастасии Андреевны беспокойно сжимается, — В сущности, не вижу причин, почему Вы бы не справились. Уверена, девочке будет приятно с Вами работать, и Вы сможете дать ей максимум того, что она заслуживает, — чопорно добавляет она напоследок. — Мне правда приятно, что Вы так оцениваете мои способности. Я действительно буду стараться стать ей хорошим учителем. — В первую очередь, хорошим наставником, — строго исправляет Елена Давыдовна, — Недостатка в знаниях тут нет. Коллега оставляет эту реплику без комментария, только всматривается в Женю пристальнее. Может, она, эта бойкая девочка, на словах развязавшая войну, действительно сможет зарыть топор войны реальной — вечного противостояния двух подходов и двух сильных учителей? Анастасия Андреевна еле заметно косится на соседку. Та со всем вниманием смотрит на сцену и изредка делает какие-то пометки в блокноте. Вполне могла бы Женя этот топор закопать. Она уже явно начала, сама того, наверное, не понимая. Они довольно неплохо отыгрывают с Даниилом Викторовичем диалог Офелии и Гамлета, и Женя уходит со сцены. Настя заставляет прогнать ещё несколько сцен, а потом объявляет перерыв. Со второго ряда к Жене, стоящей у первого со скрещенными руками и пристально наблюдающей за сценой вместе с Настей, спускаются учительницы английского. — Женя, это было невероятно! То, как ты читаешь монолог Гамлета, — это уже идеально и не требует особых доработок, — искренне делится с ней Анастасия Андреевна. — Коллега права, ты была очень убедительной и твой английский — выше всяких похвал. У нас обеих есть общие рекомендации, — и, несмотря на то, что рядом стоит Настя Авдеева, Елена Давыдовна почему-то в основном обращается к Жене, — Хорошо бы поработать над долгими звуками, проследить дифтонги, чтобы четчё выделяли слова-рифмы ну и чтобы вы с Настей проследили за попаданием в интонационные рисунки. Пожалуй что и все. Анастасия Андреевна согласно кивает, Елена Давыдовна, вырвав листок из блокнота, отдаёт список рекомендаций Насте, и обе учительницы прощаются: “окно” практически подходит к концу.