Прозелитизм

Нынче вечером доктор Лектер была прозрачна — когда она шла, в ней, как в кувшине, плескалась-переливалась кровь — и вместе с тем зелёно-голуба: точь-в-точь водяная змея с блюд Палисси, скользящая меж листьев кувшинок. В светлых покоях плыла горечь и сладость. Миндаль, ледяные цветы… И чисто вымытая, припудренная шерсть. Но мясной смрад ничем не перебить. Как и безжалостную красоту. Румянец её, под стать аромату, был холодный, ирисовый. Хозяйка — сама любезность — провела Вильму к столу, сжав липкую руку в своей. Чтоб не вырвалась. А уж там её поджидал серебряный прибор, ужасающе хрупкие тарелки… Дышать страшно. Она налила вина гостье, потом — себе. Вильма вообразила, как стоит рядом с ней, совсем как юный виночерпий, и, отверзнув вену и сложив ладонь пригоршней, проистекает в её кубок. Остаётся на губах. Доктор Лектер улыбнулась ей. Будь Вильма Грэм больна, как встарь, она обрела бы в этих ровных заострённых зубах идею. Но жар сошёл, и видения её вяло клубились, извивались полудохлыми угрями. Вильма провела языком по зубам, пломбированным и небезупречным, и нашла, что могла бы быть и позубастее. А затем смежила веки — и оказалась во мраке её рта, позади острейших — то смыкающихся, то размыкающихся — резцов, меж костяных жерновов, что с невиданным изяществом мололи, крушили нежную плоть. На мгновение ей захотелось возлечь в вытертую многолетним зубным соприкасанием яминку — и измельчиться в ничто. Несомненно, мясо её — вязкое, стрекозиное — на вкус как трава. С каким вином подать себя? Втайне — очень-преочень глубоко — Вильма и хотела бы впитаться в кровь и врасти в каждую клетку, став соединой с этим телом. Импульсом мчаться по нервам; видеть то, что видит она... Но, помыслив о том, как, переваренная и позабытая, уже не столь блистательно её покинет, усмехалась. Выдумала тоже. Вильма поёрзала, осмотрелась. Все сидели застылые и немые, устремив бездумный взгляд в тарелки — то ли восковые, то ли тряпичные — кому как нравится. Если бы она, возорав громогласно, вскочила бы на стол и закружилась, будто дервиш, сметая бокалы и подносы, никто из малых сих и не шелохнулся бы. Точно, выпотрошены — и набиты всякой всячиной. И тогда Вильма поняла, что всё это — для неё одной. Вся непостижимая, несъедомая роскошь. Однако главное блюдо ещё не поспело. Цвета и вкусы оглушали её, и Вильма, подражая болванкам, уставилась в пустующую тарелку. Так-так, что за кайма на белой плоти… Не золотая — пурпурная. Подцепи, потяни, и она отойдет, как не в пример длинный заусенец. И так тянешь-потянешь, покуда кожа не слезет округлым завитком цедры. А под ней — красный апельсин, горек и страшен. Любить её — сплошное освежевание. Прикоснуться — всё равно что схватиться за лезвие. Как во сне, где Вильма, на беду свою живая, распростёрта пред ней и претерпевает диковинные метаморфозы. Сквозь сон по капле проступает боль. Сперва крестообразный надрез напротив сердца, ласково отсекаются вены и артерии… Доктор Лектер погружает ладонь в её разверстое естество и извлекает сердце — сокрывшийся под землёй драгоценный гриб. Далее — ещё чуднее. Бескровное тело порезано наискосок, ромбами, как пахлава — бери любой. И доктор Лектер, поддевая лопаточкой слоисто-пирожные куски, раскладывает их по десертным блюдцам. Ряд блюдец нескончаем, а плотский конструктор — увы. Кубики на исходе. Разобрать-то можно по-всякому, но собрать… И Вильма несмысленно смотрела, как алеет-белеет, припасённая к чаепитию, пока не проваливалась в безóбразный бред. Она уже чувствовала подобное, вкушая дары её дома. О-о, в ледяном теле мороженого, поданного однажды из потакания варварскому вкусу, клокотали алые, непристойные стебли ревеня, возросшего во тьме и возалевшего там же. Каковы… Прямо-таки вытянутые вены. Помнится, в те поры Вильма отдала руку на растерзание, и доктор Лектер, вооружившись шпилькой из гладкого своего пучка, мягко выкручивала их. Как иноземного червя, зародившегося под кожей. От поцелуев вены горят хуже, чем от иглы. Руки трясутся. Всё ждёшь, что зубы вонзит. Вильма содрогнулась, заслышав стук каблуков. Колдовство и богохульство сотворилось: доктор Лектер вынесла два овальных блюда. Там, на хитроумном ложе из неземных пурпурно-синих листьев, цвета оголённых висцер, возлежали золотые, в росе из сока, голени. Она вернулась на кухню — и вновь вплыла, но уже с предплечьями; кисти, трепетно сжимавшие соусницы, притаились тут же. Предпоследнее — уже нарезанная полумесяцами скорбная грудь. Розовато-серая, дивно пропечённая. Сверху это, должно быть, походило на разъятого скарабея. Каждой жучиной лапке — свой овальный гробик и булавка. Сколько таких жуков и бабочек у нее над бюро?.. И, наконец, украшение стола: всем головам голова! Только что из-под гильотины, страх не успел простыть. Вильма вдохнула и забыла выдохнуть. На неё, глаза в глаза, смотрело её собственное утомлённое готовкой лицо. Нечего сказать: свежа, румяна. По щеке — блестящий след, словно улитка проползла. Рот плаксиво поджат. Как она посмела забыть! Всё это — сладостная гекатомба. Приношение ей, способной углядеть неуглядываемое, очароваться чужой мукой, что уже закипает внутри… Пристойно ли будет заблевать донельзя чистую скатерть? Мочи нет сдержать восторг. Но представив, как из неблагодарного чрева её извергнется мешанина рамена с энергетиком, пересилила себя. Не время терять лицо. Вильма уронила вилку — и, не церемонясь, нырнула под стол. Сжалась, сглотнула кислую слюну. Увидела, как она поднялась. Как странно: ни чёрных копыт, ни мохнатых лап. Лишь туфли-лодочки и тонкие лодыжки. Доктор Лектер обновила прибор, не проронив ни слова. Помогла встать, но ногти вонзились в локоть Вильмы как-то по-матерински: пока не съешь — из-за стола не выйдешь. Смерть моя, смерть… Вильма обескураженно скривилась. Какая-то она нецелая. Незлобивое, кроткое сердце наверняка уж изгрызли одичавшие без кормёжки псы. Потроха и прочие радости — в морозильнике, ждут её выдумок. Зато девичья голова здесь, на блюде, среди морских гадов, чьи шевелящиеся отростки и щупальца стали ей взамен волос; среди монструозных гребней, истекающих перламутром, прозрачно-плоских планарий, порубленных сирен и до поры незнаемых плодов. Престранный кухонный натюрморт ван Рейка — слияние студенисто-белого и красного мяса. И на фоне, как заведено, библейская драма. Вильма моргнула, смахнув щипучие слёзы, и всё переменилось. Вместо бледнокожия и тёмных кудрей ей явились мягкий замшевый лоб, тёплая белизна и в тихом, спокойном сне прикрытые глаза. И розовый след у таинственно молчащей пасти. Как видно, у лани был секрет — и на зубах, легко угрызающих ветвь, но не способных перегрызть детской руки, осталось алое. Никак напилась из лужи, где волк морду полоскал… Вильма двумя пальцами потрогала лань меж глаз, по носу. Та была куда нежнокостней и глаже её. — Позволь мне поухаживать за тобой. За спиной из ниоткуда возникла доктор Лектер, и вскоре девственно чистая тарелка обезобразилась ломтиком груди и сочным кругляшом голени. Никаких возражений. Вильма без энтузиазма поковыряла себя вилкой и скорчила рожу мёртвой голове. Меж тем хозяйка, обойдя тупо молчащих гостей, склонилась над блюдом. Голова смотрела на неё, она — на голову. Доктор Лектер тронула сомкнутые губы, не побоявшись, что лань огрызнётся и прокусит ей палец, как ягодную трубочку. Тогда на скатерть брызнет джем, от неслышного вскрика треснет бокал — и всё потечёт, потечёт… И красная нить оборвётся у застенка с подозрительно алыми бутылями, где томятся не у дел чуть надкушенные, но уже неживые. Нет, она не боялась — и поцеловала голову. И поцелуй, красно и смазанно, отпечатался на губах Вильмы. Она отёрла рот, и на ладони осталась её помада. Ужас что такое. «На вкус — как мед, для сердца — яд». Того и гляди сахар подскочит. В уголке рта — бусина мясного сока, слизнуть бы… «Дикая женщина. Зачем рвать меня на куски, чтобы овладеть головой? Вырастила бы на ней базилик, слезами политый. Нет, такая не заплачет…» В мыслях своих Вильма уже неслась, отделённая от тела, в водах горной реки, оставив позади расправу-вакханалию… И вдруг она, против воли своей, вновь очутилась в царстве фей. Сплюнешь, перекрестишься — и фейный морок спадёт. Стол, полный яств и вин, обернётся набитой нечистотами могилой; тающие на языке мёдом плоды — те, что кошкомордые гоблины скармливают непутным девицам — расползутся гнилью, а вместо розовато-солнечного мяса на блюде окажется мертвячья требуха. Или, чего хуже, ты сама, под шумок разделанная. О, она вовсе не собиралась грызть-глодать, соблазнённая сластями-страстями, но её саму хозяйка — уж будьте покорны! — дозги обглодает. Если, конечно, её саму не съедят. Есть такие фантазии. Вильма зажмурилась. Всё бы отдала, чтобы вновь увидеть трапезу глазами очарованной феями странницы. Но доктор Лектер следила за ней — хищно, как жестокая, платящая Аду душами королева — чтобы ни один кусочек человечьей плоти не миновал рта, чтобы кровавое причащение свершилось. Спрятать за пазуху глаз и вылить в рукав кубок с кровью не выйдет. И Вильма несмело откусила, размяла тугие волокна. Бело и сладко — груша грушей. Так вот какова она… Недаром кое-кто так жаждет её тела. Она вкусила — и настороженная, изучающая улыбка сменилась торжествующей. Вильма запила смущение. Ах да, ждёт божьего гнева… Хотя сама всю божественность враз с плавниками-пальцами на кухне отсекла. Трезубой вилкой доктор Лектер подцепила серый, как переваренный желток, глаз, и извлекла его из тесной раковины. На его месте тотчас всколыхнулись щупальца актинии, а обезглаженная голова по-рыбьи приоткрыла блеклые губы. Небось возмутилась, запротестовала. Это вам не суп с овечьими очами. Подсмотреть бы её внутренность… И ведь Вильма смотрела — тем единственным глазом, что остался у неё — как доктор Лектер дрожит и плавится, обрывая лепестки мяса. Слышала, пусть в ушах у неё были имбирные розы — гадкая насмешка! — как похрустывают кости. Но не во рту её, не на зубах, а в лице. Чем скорее она гложет кость, жуёт, борется с мрамором прожилок, тем скорей изменяется. В тарелку со вздохом пало бледное лицо. Контур ровный, будто загодя намечен скальпелем. Голые мышцы движутся, сплетаются, обходя клыки — порастают звериной кожей. Под стать зубам выдаётся челюсть — и Вильма спросила бы: о-о, и на что же вам такие зубы?.. Но ответ пошл и очевиден, и она лишь хмыкнула под нос. — Прошу прощения, ты что-то сказала? — прорычала белая, в подпалинах, волчица на том конце стола. Ни её, ни лани на снегу не видно. Долго, долго они идут бок о бок, чуя друг друга и свирепея, пока лань вконец не опьянеет от страха. Один рывок — и волчица вцепится в ланий загривок, обездвижит. И красный снег протает до земли, до тарелочной белизны. — Нет-нет, ничего. Вильма скромно сплюнула хрящик в платок. Но тут же до боли в висках звякнула вилкой. Бросила вызов. Волчица, лакавшая из пиалы кровь, повела ухом. Встопорщилась. — Вы грубо, но умело склоняете меня в свою веру, — сказала Вильма, выискивая в тайных уголках остатки своего мясца. — И я не пытаюсь упорствовать в своей. Чего вы хотите? Что увидеть? Доктор Лектер улыбнулась бессчётными зубами. Те по спирали уходили внедрь пасти, и Вильме представилась вспененная костяными иглами-зубками телесность миноги. Нет, всё хуже. Где-то там, в глуби её — плотоядный водоворот, преострый головоножий клюв. Не спастись, не выплыть. Клац-клац — и вот ты располовиненная. — Истинную тебя. Вильма, привыкшая повторять, вслед за ней оскалилась в растерянной усмешке. Уже, бесспорно, устрашающей, но не так, чтобы очень. При случае задушить, искусать, во злобе отплёвываясь от вывороченных мясов — сможет. — И я не прочь себя увидеть. Волчица чинно опустила морду, за ней — Вильма. Со стороны чуть ли не молитва. Благослови, Господи, нашу сатанинскую трапезу!.. Передёрнувшись, она кое-как проглотила жёваный-пережёваный кусочек. И тогда — во влажной, мутной от сока и соуса тарелке — Вильма прозрела свой лик, как в волшебном зеркале. С пристрастием оглядела подъеденные великолепия, охнула… Прежде, чем туда пало старое лицо, испуганное и посеревшее от тошноты. Прежде, чем в алом месиве вспыхнул нетронутый глаз, и странное, но неминуемое преображение вздыбило и зашевелило персть, процедило кровь и перемолотило кость. Скатерть взметнулась в вое и рыке. Тарелки, как звёзды, воссияли под потолком. Несмело коснувшись себя, Вильма наткнулась на животный, тёплый бархат. И на чудовищные, вымоченные в ядовитом молоке зубы.