На Арене Смерти

      Отдалённый парк, где так часто среди извилистых троп пропадают десятки, а то и сотни туристов, где горят квадраты елового леса, окутывая небо чёрным дымом из пепла и вони. Там, где фейерверк алого света и оглушающий свист надеждой питает заблудшие души, где сигнальные огни освещают путь затерявшимся среди мха и стволов путникам. Парк, мир которого держится, а может и вовсе состоит, на слабо ворчащем генераторе, что таинственно и размеренно стучит в ночи, напоминая путникам скрежет сверчков. И кто-то, стоящий сзади, всегда поможет напарнику освоится на новом месте, будь то угодно лесу или самому человеку. И несколько долгих месяцев растягиваются в вечность, если изредка не скрашивать их ловлей неосторожных туристов. Или… Всё куда интереснее, чем мы думаем?       Мой побитый годами фургон, купленный с немалой помощью моего отца, грустно тарахтел на заправке, пока я, с написанным на лице страданием, пытался не застрелиться, оплачивая дешёвое топливо. Фургон верно служил мне многие годы, и в этой прелестной поездочке — если бы мой язык повернулся назвать это «прелестной» в слух, все живое уже давно бы вымерло от моего ядовитого и сочащегося сарказмом тона — я не изменил своего обычая ездить на нём. Тоскливо было, но был ли у меня шанс отказаться? Определенно нет, начальству нужно было найти человека на эту работу — и я, одинок, физически подготовлен и несостоятелен в семейных обстоятельствах, подходил на эту роль как никто другой в этом облупленном гадюшнике. В короткие сроки меня направили сюда, и уже спустя два дня после объявления приказа я должен был «любоваться» толстым лицом заправщика, который не мог найти мои деньги под грязной заляпанной жиром стойкой. Будучи то ли пьяным, то ли ещё кем похуже, он туда же их и уронил, и сейчас издевательски, глядя мне в глаза и шарился рукой под столом в надежде отыскать потерянные им деньги. Благодаря военной выправке я сдерживался, дабы не сорваться на него и заставить его опустить свои выпученные глазёнки вниз. Он грузно перевалился через стойку, прихватывая меня за воротник, и я даже впал в прострацию от подобной фамильярной наглости в мою сторону! —Будь осторожен в этих лесах, мужик! — мне в нос ударил смрад от дешёвых сигарет, и я сморщился, но даже так всё с тем же удивлением глядел на данного персонажа. При входе в придорожный магазин я перекинулся с ним парой дежурных фраз, но я не был готов к такому быстрому сближению и налаживанию «близких отношений», поэтому отдёрнул его руку от себя, и на секунду позволил себе сравнить эту потную ладонь с желе. Моя собственная ладонь словно утонула в его, и я выдернул руку, вдобавок, одаривая заправщика своим фирменным взглядом, полным нескрываемого отвращения и презрения к этой персоне. Не забрав даже сдачу, я был близок к тому, что бы вышвырнуть самого себя из этого поганого магазина. Под боком я держал пару упаковок зефира и прочих сладостей, пару бутылок химозной газировки с вишней и свою истинную любовь — и причину моей основной остановки у этого маркета. Шоколадные батончики с добавкой солёного арахиса — и за них я был готов продать собственную душу, но явно не мужику перед собой.       Моё тело словно налилось свинцом после этой небольшой заминки на пути к моей истинной цели — аванпост охраны самого парка. Я закидываю вещи в багажник, проверяю заполниность бака, и с какой-то резко вспыхнувшей в душе злобой, с яростным желанием обломать себе ногти и расцарапать здесь что-нибудь да посильнее, хлопаю дверцей. В этот момент на подкорке сознания я удивился самому себе. Неужели на меня так влияет новая, неизвестная даже богу местность, что я на вещи и на людей бросаюсь, подобно койоту? Мне определённо стоит быть сдержаннее, если я не хочу проблем с обитателями… туристами и начальством парка. Отойдя от вспышки несвойственной натуре злобы, я с неудовольствием огляделся вокруг: я буду отрезан от цивилизации на долгое время, это уж точно. Меня, стоящего посреди огромного мира, в еле освященном жёлтым фонарём пространстве, столь мелкое и беззащитное существо, как человек, окружали многолетние деревья, чей возраст наверняка — да я был более чем уверен — перевалил за сотню лет. Неужели я останусь здесь хоть на десятую часть их жизни, смогу наблюдать хоть малую часть фантастических по своей красоте и неповторимости рассветов, смотреть на мерцающие во тьме звёзды, чей мягкий белый свет словно фонарь указывает дорогу тем, кто сдался и опустил руки? Вы множество раз видели, как из-за ещё тёмного, покрытого словно плащом угля горизонта поднимается огромный, горящий раскалённый шар, в котором с силой в миллиарды единиц плещется адская масса, сияя своим определённым свечением и ослепляя глаза того, кто на него посмотрит.       Перед его появлением брезжит едва различимой кромкой буйство непокорённых ни одним художником, ни одной камерой красок, что и половину из них не сможет различить человеческий, искушённый подобием искусства глаз — рассвет. Вы преклоняете голову, закрываете глаза не в силах выдержать это представление света и оттенков. И даже не видя этого чуда, вы продолжаете ему поклоняться, слепо веря в то, что именно этот рассвет, увиденный и запечатлённый вами в памяти, как и сотни других подобных, решит ваши дела. Как знать? Может и впрямь рассвет сможет исправить все беды человека… Я вдохнул ночной и чистый от прохлады воздух, забивая им свои лёгкие, упиваясь до дна, как хорошим французским вином. Эти сумерки, эта чудесная ночь пьянили меня, будто заливали глаза спиртом — настолько это было хорошо.       Каждый раз, выходя из своего прочного кокона из нитей одиночества в мир, я поражался тому, как он может быть до дури прекрасен и ужсаса разнообразен. Как простое утро может скрасить весь человеческий день, который порой состоит из странной, а чаще всего простой обыденной рутины. Мой… Моя прочная, почти стальная оболочка, состоящая из постоянной работы и нахождения в каких-то башнях, не давала мне полностью лицезреть всё богатство окружающего меня мира. И чаще всего мне становится от этого ещё хуже, словно я теряю ощущение почвы под ногами. Начинаю чувствовать себя в миллиарды раз ужаснее в вынужденной изоляции, чем среди толпы: люди вселяли мне надежду и уверенность в завтрашнем дне. Но в то же время пугали до дрожи в костях! Как они порой могут быть жестоки, какие безжизненные бывают их души. Я мало кого находил, кто бы мог понять меня, кто мог бы хотя бы на несколько секунд подарить то ощущение безопасности какое я испытывал рядом с одиночеством, лишая себя всего остального мира. Я наблюдал за около горным пейзажем и радовался, что сейчас меня никто не может видеть. Мои восторженные, дико фанатичные глаза полностью выдавали то, насколько всё-таки я раним… Раним и беззащитен в своей душевной простоте — так говорила мне мать.       Я прыгнул в машину, положив руки на руль и с тоской оглядывал через стекло местность. Горы за лесом виднелись даже в этой сумеречной тьме: грядёт сезон проливных дождей. Мотор завёлся почти сразу, и я, кинув последний взгляд на живописное место, даже обшарпанная заправка казалась на фоне всего чем-то романтичным, нажал на газ. Мне предстояло около получаса дороги. Радиопроигрыватель всё это время развлекал меня, насвистывая какую-то звонкую мелодию, которая после комом неприятно осела в моей голове.       Фургон петлял по извилистой трассе, пока я украдкой читал сообщения от Кайлы и моего нового работодателя, по возможности отвечая им. Девушка жаловалась мне, что ей будет скучно без меня, как тогда, на Аэрохорсе. Я лишь посмеивался, указывая ей на тот факт, что она так и не скинула не обещанный рецепт, и на то, сколько времени Кайла проводит со мной, забывая о собственном молодом человеке.       И, наверно, эти несколько грядущих месяцев пройдут в обстановке дождя, облачности и прочих «приятных» погодных обстоятельств. При моей прошлой работе, когда начинался шторм, а вышку разрывало от ветра, оставалось лишь молиться на то, что это чертово сооружение не выдернут с корнем. Мой тогдашний пост на высоте восемнадцати метров был чем-то необыкновенным: до первых адски-сильных порывов ветра всё было спокойно, и мне нравилось выходить на площадку, опираясь на перила, посматривая в бинокль, но а после — хотелось сбежать вниз и никогда больше не возвращаться сюда, но я каждый раз убеждал себя, что всё будет в порядке. Связь мало-помалу начинала пропадать, и я открыл тот самый напиток, что купил в магазинчике. На меня пахнуло резким, ярко выраженным запахом карамели. Поняв, что по ошибке я взял разные вкусы — вишню и карамель, на секунду меня кольнула внезапно проснувшаяся совесть — второй напиток был дороже, и я бы ни за что его не взял, будучи не в столь рассеянном и подавленном состоянии. Тут же я и попытался успокоить себя: что так тому нахалу и надо.       Пока я ехал на указанное Митчем место, петляя по дороге зигзагами, на которой, к моему разочарованию, валялось огромное количество сучьев, мои глаза невольно зацепились за огромную стеллу на въезде в парк, гласившую всем, кто её прочтёт:

«Добро пожаловать в центральный сектор парка АЙРОНБАРК! Мы рады сообщить вам, что вы вот-вот попадете в ваш уютный кемпинг! Удачного отдыха!»

Я съехал с дороги, что б проверить сеть и разглядеть строение поближе да куда внимательнее.

      Я ухмыльнулся сквозь плотно сомкнутые губы. Главное, что б этот отдых оказался законным, иначе… В следующий раз эти люди сто раз подумают, прежде чем заикнутся о входе в охраняемую зону. Мои прошлые коллеги любили пугать бедняг, что ошибались и ставили палатку на незаконных местах, не имея разрешения на работы в таких секторах. Когда те отлучались или спали, мои ребята тушили их костры, перекладывали предметы, меняли положение палаток. В конце концов туристы были похожи на измотанных жизнью доходяг, и уже сами поспешно сваливали с тех мест, позже получая огромный штраф на почту. Там было меньше вышек, чем обычно бывало в таких заповедниках, — всего семь, и на вышках сидели по двое, что позволяло проводить такие выходки. Я не одобрял подобное, считая, что такие игры когда-то приведут нас всех в здание администрации и огромным материальным потерям. Люди не учатся на чужих ошибках, и даже на своих — не всегда. Только фрагмент жизни, который действительно отпечатается у них в памяти, может помочь в дальнейшем будущем.       Больше в стелле меня ничего не привлекло, кроме потрескавшейся местами краски. Обычно подобные «вывески» должны выглядеть красочно, привлекая взгляды на фотографиях, заманивая людей посмотреть, что же за райский уголок здесь спрятан. При взгляде на подобные штуки должно появляться желание сбежать сюда от проблем, цивилизации и всего подобного… Что же, оно ещё как появлялось, чем дольше я продолжал смотреть на текст и краску. Только сейчас я ещё раз напомнил себе, что буду отрезан от связи, и открыл окно диалога с Кайлой. Кайла, 23:45. Я скинула тебе рецепт Боже, ты ещё не добрался туда, а это место меня уже бесит. Вы, 00:19. Кали, лучшаяяяяяя! Я почти добрался. Кайла, 00:19: Пиши мне и проверяй телефон как можно чаще. Привет от нас! По крыше машины уже гулял холодящий душу ветер. В последний раз кинув мимолётный взгляд на облупившееся дерево, я вновь выехал на трассу.       Дорога, углубляляясь дальше в лес, подъезжая к пункту назначения, становилась уже, а пейзажи вокруг — темнее. Я погромче врубил радио, что б не поддаваться очарованию и тишиной сумеречного леса. Помехи приёмника, громкие и противные для привыкшего к тишине слуха, мгновенно меня отрезвили, приводя мысли в движение. Моя жизнь, что была так пьяна по воле судьбы, мотала меня из стороны в сторону, где часто я оказывался в подобных местах: парки, ночные музеи, командировки. Мои уши, чаще всего, были заняты тишиной, монотонными диалогами коллег и шумом старых фильмов, и лишь иногда — музыкой с кассет и пластинок. Однажды самым привычным, и, как ни странно, родным воспоминанием стал для меня стук колёс приближающегося поезда по рельсам. Моей задачей было лишь проверять пути, и редко до меня доносился оглушающий, приводящий в ужас всё живое грохот паровой машины. Скорее чуть приглушенный, методичный, словно я сам был частью поезда.       Человек та ещё скотина — привыкает ко всему, а отвыкает до боли долго. Мучительно, болезненно, выдирая кусочки из сердца раз за разом, убивая воспоминания и мысли, вырезая самым острым, раскалённым ножом все картинки, что так заботливо откладывал в своей памяти. И сейчас я морщился от чёртового белого шума, который резал мне уши, пытаясь найти волну, что ловила бы даже здесь на отшибе мира. Единственное, что я мог подключить сюда, было паршивой линией этого парка, которую я уже ненавидел всей душой: новости и сплетни мне ни к чему, а другого здесь и помине не крутят. Со вздохом я принял свою участь, в пол уха слушая про каких-то троих людей. Лучше, чем заснуть от скуки держа руки на руле.       Когда я наконец доехал до указанного маршрута, меня встретила куда более тёмная и негостеприимная ночь. Здесь уже ничего не светилось, и мне казалось — воспалённый разум задним числом решил позволять себе такие мысли — что в кустах что то находилось. И ветви деревьев странно содрогались… Впрочем, так можно было заработать себе паранойю. Ели, точнее их верхушки, острые, словно клыки, коих здесь было предостаточно, наклонялись на север столь сильно, что казалось, ещё один неосторожный порыв — и на машину обрушится двухтонная ель!       Я подошёл чуть ближе к лесу, разглядывая кору огрубевших стволов, опавшие листья, сучья и иглы молодой пихты. Должно быть, здесь есть ежи? Мои мысли уже плясали таинственный ритуальный танец вокруг этого места, и я, поднимая глаза к ночному чёрному небу, не мог ухватить ни одну из них. На секунду я задумался, сколько же людей жило в этом парке когда-либо, но быстро отогнал эти вековые думы — ни к чему путному и хорошему они не приведут. Ни одной звёздочки, да даже луны не было видно — возмутительно! Казалось, что на закате туч было куда меньше, и я начал паниковать: если я не доберусь до вышки в ближайшее время, в самые кратчайшие сроки, то вымокну и стану похож на облезлую собаку. Не в обиду им, конечно, но участь их повторять не хотелось. А вот мои ноги уже рьяно несли меня к посту охраны — мне следовало спросить там дорогу до вышки, узнать, как часто случаются здесь пожары, кто мои коллеги и попросить нормальный паёк. Вообще, диалог должен был затянуться, но я, право, твёрдо вознамерился помешать этому. На моей памяти не бывало молчаливой охраны — особенно в таких местах, где новый человек эксклюзивная редкость. Такие люди просто обязаны рассказать вам, как они проводят последние пару лет во всех подробностях, не смотря на то, насколько вам «интересно» и как отвращение захлёстывает ваше лицо в особо видных местах. Я остановился у стенда, быстро обшаривая взглядом новости парка. На самом видном и заметном глазу месте были воткнуты на кнопки три отсыревших и чуть волнистых листа бумаги. Чернила на них подстёрлись во имя погоды, но дата стояла свежая: неделя тому назад. Трое детей пропали, уходя в этот парк, не оставив даже намёков на своё существование и пребывание здесь. Похищение ли, сбежали ли — не ясно. Поиски продолжаются, и охрана с экстренными службами спасения прочёсывает каждый уголок парка. Только вот я, к своей печали, почти точно знал, чем заканчиваются подобные истории. Неудивительно, что моё сердце совершило кульбит, ухая вниз, и я снова задумался о пропавших людях. Совсем некстати мне вспомнились слова заправщика. Холод, словно слизняк, прополз по моей спине пробуждая табун противных мурашек пробежавших по позвонкам хрупкого скелета.       Вспомнив о приближающемся, возможном, дожде, я поплёлся — уже не столь окрылённый, сколько взволнованный — к двери поста охраны. Отстукивая уже битую минуту в двери, и начиная волноваться, я с силой толкнул её, намереваясь уже звонить по сетевой связи или использовать личную рацию, дабы разыскать хоть кого-то. У меня талант предполагать плохие исходы, и я придерживаюсь принципа о пессимизме: ты либо прав, либо приятно удивлён. Но — не во всех аспектах жизни, ведь если просуществовать подобным образом несколько лет, мысли о смерти кажутся больше привычными, чем странными. Дверь же легко подалась моей силе, и я чуть ли не влетел в помещение с кувырка. Дерево стукнулось о стену, давая мне кратковременный обзор на комнатку, после чего… Мне в грудь упёрся заряженный дробовик.       Я ошалело смотрел на мужчину, который выглядел до чёртиков запуганным от подобных «гостей». В его глазах скользил опасной ядовитой змеёй животный ужас. От него волнами исходил страх, и мне казалось, что, протяни я руку, смогу ощупать и попробовать это чувство на вкус. —Чёрт, прости… Я думал, ты один из них. — он пробормотал последнюю фразу себе под нос, но я не счёл нужным спрашивать: мало ли, мародёры. Если человек не хочет быть услышанным, то подождите и вот он сам намекает вам о своих подозрениях. Он опустил оружие, и только тогда я смог сдавленно — всё же, я не столь хорош в сокрытии истинного лица, что б не выдать своего испуга — сказать приветствие и протянуть ему чуть подрагивающую руку. Он не протянул мне свою, как мне казалось, даже не замечая происходящего вокруг. Он возился с дробовиком, что заставляло меня быть настороже. Меня предупреждали, что люди могут здесь сходить с ума от одиночества, но взгляд направившего против меня оружие человека был совершенно ясным, без капли помутнения. Мужчина резко обернулся, положив ружьё на стол. —Прости за такой бездумный приём. Мы здесь все на пороховой бочке. Да благословит нас Господь… Я Билли, приятно познакомиться. Вы потерялись? —Здравствуй, да, приятно. — Меня в очередной раз насторожили его намёки. — Я новый сотрудник парка Айронбарк. Он глянул на меня с облегчением: кажется, Билли явно не любил помогать заблудшим туристам. —Не думал, что мы принимаем на работу в этом сезоне… Во всяком случае, я рад, что Вышка одиннадцать будет снова жива. Я проведу тебя к тропе, ведущей в твой вышке. Как твоё имя, приятель? —Джек. Джек Нельсон. — мне показалось, что я сказал это с ещё не прошедшим до конца испугом, поэтому стушевался. Люди, особенно одиночки, коим я не являлся, прекрасно чувствуют, что происходит вокруг. Напряжение, спокойствие, комфорт или некорректность, уважение или скука. Им доступно понимание совершенно разных эмоций. Мужчина, имя которого я чуть не забыл, вновь погружаясь в свои чертоги разума — в редком, но таком тёплом кругу друзей я называю их барахолкой — провел меня к подобию шлагбаума. Я остановился, что бы задать ему пару уточняющих вопросов. —Хэм, приятель, тебе потребуется фонарь, иначе заплутаешь ночью в этом лесу. — Он протянул мне совершенно новый, мощный инструмент, который резко контрастировал со всей обстановкой. Я благодарно принял его, задавая вопросы насчёт еды, есть ли что-то в башне и подобные утомляющие мозг формальности. Мне был на всё дан положительный ответ, мол, Билли будет приносить еду каждые четыре дня в большой коробке, периодически туда будут добавляться средства гигиены и много подобного, что я не стал запоминать, решив не обременять себя подобными подробностями. —Береги себя, и не заходи далеко к северу — там небезопасно. Рыси, медведи… — он чуть изменил тон, пока бормотал это, но достаточно громко, что б я мог услышать. — Да, приятель, рыси! И медведи. Да благословит нас бог! Столь странного пожелания удачи я, пожалуй, не слышал ещё никогда за всю свою карьеру, а может и вовсе всю жизнь.       Ничего не произнеся в ответ, я лишь проводил его взглядом. Он чуть покачивался, и я сделал довольно смелое предположение о том, что охранник изрядно подвыпил. Теперь я мог объяснить его странное поведение во всех аспектах и пугающих мелочах.       Он явно не ждал гостей в столь поздний час, это выбило его из колеи. Если бы это была администрация, резко решившая провести внеплановую проверку, то лучше притвориться испуганным до чёртиков параноиком, чем признаться, что позволил себе пропустить стаканчик на работе. Явно не один, если я могу судить по той околесице, что он понёс в конце! По доброму усмехнувшись вслед закрывшейся двери, я медленно побрёл к своей вышке. И только сейчас я вспомнил, что моя сумка, в которой лежит весь мой скромный багаж, находится в фургоне на парковке. Раздражённо сжав кулаки и чуть не воя от досады, я вернулся на плато, где стояла моя машина. Если сейчас… увидит меня в окно, то мне явно следует придумать чуть более стоящее оправдание, чем то, что я рассеянный идиот, забывший самое ценное, что мог здесь оставить себе. Открывая дверь и скидывая все сладости, что я купил на заправке, в сумку, я мельком осмотрел фургон. Всё было окей — и я вышел, вновь запирая его и чуть ли не бегом следуя к своему рабочему месту и дому на следующий сезон — сезон Дождей.

И я не должен был вспоминать известную фразу: Пьяный — что малый: что на уме, то и на языке.