Трудно быть пластырем

Он никогда не думал, что будет заботиться о ребёнке. О по всем показателям сломанном ребёнке. И пусть Алкиму было уже достаточно за двадцать, и при первой их встрече он показал себя как взрослого и совсем не глупого человека, Михаил видел в этих охладевших глазах только скорбь по потерянному детству. И хоть Михаил прекрасно понимал, что повинно в этом было государство, в котором он занимал далеко не последнее место, но он не бросал свою работу, продолжая с ещё большим усердием идти на повышение по головам, заполненным противными его Алу идеями. — Уйди, — было первым хриплым словом из его уст после. Михаил сжал губы, языком ощупывая новый, уже почти заживший, но ещё болезненный шрам, и развернулся к двери на пятках, как учили его уже почившие когда-то высшие по званию. Он не хотел бросать Ала, но если тот просил… — Уйди оттуда, — ещё тише — так, что Михаил не услышал бы, не будь скрипучий пол их спальни покрыт мягким ковром. В мгновение ока он оказался на коленях, держа в руках хрупкую ладонь Ала, прижимаясь к ней губами, напоминая себе сцену тогда, с одним только отличием — без рек крови. Но и это успевшее осточертеть железо ещё можно было учуять, стоило лишь слегка задрать мягкий ворс, скрывающий страшные картины недавнего прошлого. — Откуда? Откуда мне уйти? — также полушёпотом, чтобы не пугать мальчика громкими звуками, из года в год лишавшими и лишавшими его детства. — Гос… государства, — даже не имея сил, он вкладывал все крохи в это слово, чтобы выплюнуть его с глубокой ненавистью, идущей из самого сердца, разбитого на столь крохотные кусочки и собранного вновь умелыми руками Михаила, что то уже больше походило на кинетический песок. И также разваливалось от силы притяжения земли, в которой были захоронены его близкие. Но Михаил не давал ему разрушиться окончательно, окружая его большими тёплыми ладонями, закрепляя самые слабые места как пластырями. Михаил был готов исполнять все, даже самые глупые прихоти Алкима, но не эту. Он уже думал об уходе, правда. Он даже пытался вместе с этими отважными детьми, но… когда ничего не вышло, а на его руках оказалась сломанная «кукла», он понял, что побег для них закончится тем же, чем кончились их друзья. И хоть самого его работа готовила к вероятности такого исхода, он не мог позволить уйти тому единственному, кто смог надеть на него поводок и вместе с тем подарить так приятно сжигающие изнутри чувства. — Я не могу, — дал он короткий ответ, ведь знал, что его мальчик слишком умён, чтобы не понять. Тощая рука в замке его жилистых слабо дёрнулась. Это значило для Михаило всё: отвращение, ненависть, неодобрение, понимание, смирение и… принятие. Не его выбора, а его самого. Хоть Ал уже несколько дней не отводил взгляда от окна, где, если бы только сел, он мог наблюдать бескрайний океан, Михаил знал, что, как только его чудесные глаза вновь посмотрят в его, там обнаружится… любовь. Всю свою сознательную жизнь Михаил смеялся в лица тех, кто говорил о любви не как о выдуманном слове, не имеющем значения. Возможно, в детстве, как и большинство, он спрашивал у родителей об их любви друг к другу и к нему самому, но, если так и было, становилось абсолютно понятно, почему детство совершенно вылетело у него из головы. Прямо как та первая пуля, прошившая его бедро насквозь и не подарившая даже толики боли. Такое значительное первое событие Михаилу хотелось бы запомнить лучше, но тогда разум его был затуманен яростью к подводным жителям. Как давно и как же глупо это было. Михаил стал бояться возвращений домой. «Тот самый дикий» научился бояться, и чего? Того, что по возвращении он обнаружит очередное море крови. Того, что по возвращении он обнаружит очередной уже охладевший труп. Того, что по возвращении он обнаружит очередное ничего. Того, что по возвращении он обнаружит всё ту же картину: постель, накрытые одеялом тонкие ноги, смирно лежащие по бокам белые руки, засаленные патлы. Набирая полные лёгкие воздуха, Михаил ежедневно открывал прочные замки быстрыми движениями и распахивал дверь, с радостным облегчением и грустным осознанием обнаруживая привычное зрелище: не зелёные глаза, что не смотрели на него, не улыбку, что не расцветала на веснушчатом лице, не танцы, что не праздновали победу, не слова, что не встречали его. — Тебе пора помыться, — вновь предложил Михаил, бросая в коридоре форму, что была бы триггером в спальне. — Не против? — замирая на месте, он вглядывался в тонкую фигуру, ища любой намёк на ответ. Ал едва заметно пожал плечами. Михаил позволил себе слабую короткую улыбку. Это было гораздо больше, чем простое «да». Спрашивая одно и то же изо дня в день, он получал ничего и не решался принимать это за согласие, боясь хоть что-то сделать против воли и без того её лишившегося. Включив в ванне тёплую воду и сбросив с себя всю одежду, так как не любил ощущения мокрой, липнувшей к телу ткани, Михаил подошёл к кровати со стороны Ала, присел на одно колено и застыл. Как давно он не видел этого лица. Казалось, что последний раз был ещё в прошлой жизни, тогда как на самом деле не прошло и месяца. Сдержав заставляющий дрожать порыв поцеловать родные губы, Михаил убрал одеяло, осторожно снял с безвольного тела потемневшую от пота ночнушку и подсунул руки под спину и колени Ала. Он желал приклеиться к нему, как заживляющий пластырь, и так же отдать ему всё своё здоровье, но мог только тратить состояния и пользоваться связями ради добычи всевозможных лекарств, неспособных на чудеса. — Держись. Обвившие шею Михаила руки выбили из него весь воздух. Собравшись с мыслями, он поднял лёгкую ношу, крепко прижав её к груди, и направился в ванную комнату. Опустившись на колени, Михаил нехотя опустил Ала в воду и, убедившись, что он устроился устойчиво, убрал руки, чтобы взять с полок выше всё необходимое для мытья. Когда пропали руки с его шеи, он ощутил болезненный укол в сердце и захотел тут же упасть обратно на пол, прижать к себе Ала, обхватить его всеми конечностями и больше никогда не отпускать. Отвергнув жёсткую мочалку, предпочтя ей свои чуть менее грубые ладони, Михаил опустился перед ванной всего с двумя флаконами. Открыв один и предложив Алкиму, он совсем не ожидал, что тот, и правда, возьмёт его в свои слабые пальцы. Самостоятельно налив шампунь на макушку, Алким не глядя вернул флакон, зачерпнул в ладони воды и принялся медленными и неуверенными движениями намыливать волосы. Каждая, даже самая крохотная реакция Ала давала Михаилу звенящую в его голове пощёчину, возвращая в реальность и напоминая, что в апатии любимого человека отчасти виноват и он сам. Но эти отрезвляющие шлепки были ему только в радость, ведь Ал крохотными шажками возвращался к жизни. Пусть он уже не будет прежним, но он вернётся, обязательно вернётся к Михаилу. Михаил устал от чувства страха, окутывающего его за пределами одной небольшой комнаты, и потому, отработав несколько месяцев, заявил начальнику, что берёт выходной на один грёбанный день, и вышел из кабинета, не дожидаясь ответа, спеша домой. Просыпаться не от трезвонящего будильника, а от прижимающегося к боку тела оказалось настолько приятным, что Михаил второй раз за жизнь серьёзно задумался об увольнении. Впрочем, эта мысль быстро пропала, когда ногой он почувствовал однозначную эрекцию. Резко сбросив ставшее вдруг слишком жарким одеяло, Михаил перевернул Ала на спину, нависнув над заспанным лицом. Уперевшись коленом в твёрдый пах, Михаил получил короткий тихий стон и дрожь длинных ресниц. Прижавшись губами к щеке Ала, близко к уху, он прошептал сквозь сильно сжатые зубы: — Если ты меня сейчас не остановишь, меня уже ничто не остановит. Алким громко сглотнул. Михаил с сожалением подумал, что тот просто спал и не отвечал за тело, а сейчас проснулся и был напуган, не понимая, что происходило. Но когда Михаил уже собрался подняться и уйти в ванную разбираться со своими проблемами, его живота вдруг коснулись кончики подрагивающих пальцев. Устремившись выше, прижимаясь уже целыми ладонями, руки устроились на его лопатках и прижали мощную грудь к слабой, потирающейся о него торчащими сосками на каждом частом вдохе. Выдохнув с протяжным стоном, Михаил лизнул близлежащую щёку и перешёл на всё лицо, покрывая его короткими поцелуями. — Мы можем? — спрашивал он между делом. — Мы правда можем? Ты готов? Вместо ответа Ал взял его за мельтешащий подбородок, опуская его голову ниже, пару мгновений уверенно посмотрел в его глаза своими потеплевшими и поцеловал уже позабывшие такую ласку губы. Оторвавшись всего на секунду, Михаил сорвал штаны с них обоих и впился ответным поцелуем. Не глядя нашарив в прикроватной тумбе лубрикант, он поблагодарил свою старую привычку быть всегда готовым и хранить эти тюбики по всему дому. Не отрываясь от пыхтящего без необходимого кислорода Ала, Михаил выдавил на пальцы побольше смазки и одновременно проник скользким пальцем в сжатый сфинктер и мокрым языком в распахнутый рот. Не мучая Ала первыми за долгое время неприятными ощущениями, он без заминки нашёл плотную простату, надавливая на неё при каждом движении внутрь-наружу. На добавлении в узкий проход второго пальца Ал уже мог потерять сознание от нехватки кислорода. Михаил не мог этого допустить, как не мог и оторваться от распухших покрасневших губ, потому нашёл альтернативу, отстранившись, но при этом захватив нижнюю губу в тиски своих зубов. Когда очень скоро Алким забился в первом оргазме, его мышцы сжали пальцы Михаила внутри, на что тот ответил тем же, сжав сильнее зубы и пустив кровь. — Прости, я всё залечу, — быстро извинился он, в несколько мазков зализав рану и присосавшись к губе, обхватив её как пластырь. Пока Ал был расслаблен, Михаил ускорился в его растяжке, проникая тремя пальцами, разводя их в стороны, сгибая их внутри. Когда бугорок простаты вновь начал набухать, Михаил последний раз лизнул уже не кровоточащий укус и поднялся, любуясь представившимся его взору шедевром. Раскрасневшийся, тяжело дышащий, Алким больше не отводил от него смущённых глаз, как это было до. Он не закрывался, позволяя разглядывать всего себя. Исхудавшего, но всё такого же безмерно красивого, усыпанного родинками по всему телу. Разноцветную картину дополнял налившийся красный член, с выглядывающей из-за крайней плоти бордовой головкой, окружённый белыми потёками начавшей подсыхать спермы. Зная, как тяжело её будет соскребать с кожи, Михаил предвкушал совместное отмокание в ванне, где он сможет тщательно изучать все острые углы Алкима грубыми подушечками своих пальцев. Оторвавшись от центральной композиции шедевра на собственной кровати, Михаил осторожно взял в широкие ладони тонкие костлявые лодыжки. Влажно поцеловав каждую, он внимательно следил за немного нахмурившимся Алом, что не отводил от него глаз, старательно не глядя на свои ноги. С этим Михаил обязательно обещал себе ещё разобраться в будущем. А пока он аккуратно уложил эти замечательные ноги себе на плечи, одной рукой обнимая и удерживая их на месте, а второй направляя себя в сжимающееся в трепетном ожидании отверстие под дёрнувшимся членом Алкима. Едва раздвинув анальные мышцы самым кончиком головки, Михаил сместил руку на бедро Ала, большим пальцем поглаживая выпирающую тазовую кость, чтобы помогать ему оставаться на месте, не елозя по всей кровати. Решившись, Ал расслабил один кулак, сжимавший простынь, и закинул руку за голову, крепко ухватившись за изголовье постели. Для Михаила это было, словно красная тряпка для быка, — знаком, дающим добро на бешеный темп. И Ал, читая его мысли, коротко кивнул. — Давай. И Михаил дал. До сорванного от одного непрерывающегося стона голоса, до отражавшихся от стен эхом шлепков яиц о задницу, до побелевших костяшек, до дрожи в поджилках, до сухих оргазмов, до просьб ещё и ещё… Трудно быть пластырем. Зато как приятно.