Кроме России и тебя

      Уж занавес дрожит перед началом драмы, Уж кто-то в темноте — всезрящий, как сова, —

Чертит круги, и строит пентаграммы, И шепчет вещие заклятья и слова.

      

1905

      В холодном кабинете сгущался мрак — сгорбленная фигура прятала свинцовый взгляд в тенях одинокой свечи. За распахнутыми настежь окнами завывал январский ветер и тихо, назойливо гудели сплетни и пересуды. Мерный стук пальцев по дубовому столу нисколько не заглушал ни рой мыслей в больной голове, ни приглушённые шаги за открытой дверью. Александр слышал, как незваный, но долгожданный гость остановился на пороге, как скрипнула дверь, как зашуршал сюртук на деловито сложенных за спиной руках, но не потрудился поднять усталые пустые глаза.       — Прибыли наругать нерадивого ученика, Михаил Юрьевич? — безразлично бросил он, упорно пялясь на переливы света между пальцами, хватающимися за огонь.       — Прибыл справиться о Вашем здоровье, Александр Петрович, — Михаил медленно шагнул вперёд. — Заветами Вашего создателя забота о благосостоянии столицы стала моей личной ответственностью.       — Должно быть, Вас обременяет такая ответственность, — Александр, наконец, посмотрел на него: Михаил стоял перед столом, выдержав должную дистанцию, и смотрел на него чересчур понимающе и неприлично нежно.       — Памятуя о моём эгоизме, думаете, я мог бы сорваться за сотни вёрст из Москвы, будь это столь обременительно для меня?       Чужие слова заставили Петербург невесело усмехнуться, качая головой.       — Мы с Вами оба знаем, что Ваш эгоизм надуманный.       — Если так, прекращай театральное представление, — Михаил сосредоточенно свёл брови и опёрся руками о стол, склонившись вперёд, к питерскому лицу. — Что произошло, Саша?       Александру хотелось бы думать о том, что в такой близости ему очень удобно дотянуться до желанных губ и мягко коснуться их своими, увлекая в сладострастный поцелуй. Но в голове его роились совсем другие мысли, скверные и угнетающие.       Вздохнув с капризным недовольством, он устало подпёр голову рукой, вновь выстукивая тревожный ритм пальцами другой.       — Ничего такого, чего не видела Россия: крестьяне бунтуют.       — И кто будет держать ответ за их смерти?       На напряжённой челюсти заиграли желваки. Александр медленно выдохнул, преодолевая разгоравшуюся злость, и поднял на Москву тяжёлый взгляд.       — Неужто хочешь спросить с меня? — он с вызовом изогнул тонкие брови. — Идя толпой к Зимнему, на что они рассчитывали, Миша? Они желали говорить с царём, но не желали слушать тех, кто говорил от его имени. В чём же наша вина?       — Не всякий бунт кончается оружием, — Москва выпрямил спину, скрещивая руки на груди. — Времена и нравы меняются. Ты, столица, должен им соответствовать.       На несколько секунд воцарилось молчание. Александр задумчиво всматривался в отблески свечи на хмуром московском лице. Пока не зашёлся в хохоте, раскатистом и совершенно неуместном.       — Всё ж таки решили наругать, Михаил Юрьевич, — в кривой улыбке не оказалось и толики веселья. — Так ругайте. Покажите мне моё место.       Москва, оправдывая ожидания, нисколько не изменился в лице, стоически вытерпев истерические язвительные нападки. Гнетущее молчание, с которым он смотрел на Петербург, мучило многим больше, чем гневные тирады. Разочарование в чужих глазах Александра решительно не трогало, но горечь огорчения в любимой лазури чистого неба сковывала душу льдом.       — Я покажу тебе твоё место, — Михаил строго вскинул подбородок. — Ты, Санкт-Петербург, несёшь крест столичного города. Люди твоего государства — твой первый и единственный приоритет, и только перед ними ты в вечном долгу. Услышать их — твоя непосредственная обязанность.       — Услышать их? — перебил Александр, раздражённо сжимая кулаки. — Не обязаны ли они услышать волю императора, помазанника божьего? Высшая Его воля — вот непреложная истина! Бунтовщики, идущие против императора, встают против самого Бога. Их ли я должен услышать?       — Ложен тот Бог, что оправдывает всяческие человеческие поступки, — настойчиво противостоял Москва. — Ты возгордился, Питер. Гордыня предрекает неминуемый конец.       Громкий удар кулака зазвенел упавшей чернильницей и шелестом бумаги. Искра в груди, в конце концов, разгорелась в неутолимый пожар.       — Самодержавие нерушимо!       Ни единый мускул не дрогнул на лице Михаила. В глазах застыли ледяные волны, только больше распалившие горящий порох в мутном питерском взгляде.       — Нерушимы одни только пороки. Всё прочее — пыль.       — Что ты себе позволяешь, Москва? — Александр вскочил с места, уперев ладони в стол.       Грохот упавшего кресла заглушил стук оконных створок и тяжёлое дыхание, сжимавшее лёгкие Петербурга в тиски. Две пары глаз, пылающих исступлённым гневом и недовольством, скрестили мечи, натягивая нити напряжения в воздухе между ними.       — Мне довелось знать гордецов, возомнивших себя избранными Богом, — медленно проговорил Михаил, осторожно поднимая заваленную чернильницу. — Не боги награждают властью — люди. Люди же власти и лишают. Раскол интересов правителя и народа неизменно ведёт к падению закона. У тебя нет никакого права допустить беспорядки. На этот раз они закончатся плачевно: революция — меньшее, что ожидает Россию и тебя, столица.       Долгие секунды Александр, не говоря ни слова, смотрел куда-то сквозь, во тьму замёрзшего воздуха, пока чужие слова назойливо кружились в его голове, перебивая друг друга. Собственный голос совсем затух, потерянный в переплетениях мнений и суждений. О чём он думал? Что он чувствовал? Кем он вообще был?       Александр стремительно тонул в омуте собственного разума.       — Я не понимаю, — хриплый, отчаянный шёпот звучал чрезмерно громко в гнетущей тишине. — В чём я ошибся? Почему всё так кончилось?       Мгновениями позже торопливые шаги остановились совсем рядом, и вскоре Александр оказался в кольце сильных рук. Он не стал сопротивляться: позволил себе погрузиться в утешающую близость и дал волю застрявшему в горле тягостному, горькому вздоху, обжёгшему нервно искусанные губы. Пальцы судорожно, отчаянно хватались за ткань чужого сюртука — всё потому, что разум травили гнусные мысли о непременной мучительной разлуке. Но Михаил оставался рядом, прижимал к груди и гладил худые плечи — и совсем не собирался прощаться.       — Своенравие — твоя самая большая ошибка, — терпеливо принялся объяснять Москва, нежными пальцами путаясь в мягких кудрях, растрёпанных после долгого дня. — Упрямство и непокорность, несомненно, нужны достойной столице. Но они не должны обращаться строптивым самодурством. Безрассудство погубит тебя, но прежде всего — Россию.       — Защита императорской чести — теперь это безрассудство? — противился Петербург, пряча раскрасневшееся лицо в изгибе московской шеи.       — Что есть императорская честь для голодного крестьянина? — Михаил глубоко вздохнул. — Народ познал свободу, а с ней пришла мудрость, что не они существуют для правительства, но правительства призваны исполнить их волю. Русский человек извечно рабом был лишь только божьим — всюду искал, как с правителя спросить лучшей жизни. Новое столетие совершенно по-новому испытает людскую нравственность, а уж нашу — и того более. И наша единственная задача — достойно снести превратности судьбы.       Петербург несогласно хмыкнул, но вступать в спор решительно отказался — разум его был без того болезненно разгорячён. У Москвы в руках тепло и безопасно, и ни о чём другом думать отныне не хотелось: пусть бы мир сгорел до тла, он бы не посмел разорвать опутавшие тела нити близости — эти секунды Александр выменял у долга только для них двоих.       Михаил ненавязчиво гладил его по спине, короткими поцелуями касаясь виска — завлекал в свои сети, непременно уверенный, что Александр не станет противиться его словам.       — Революция теперь неизбежна, — тихо говорил он. — Но избежать трагедии ещё возможно. От тебя с Николаем зависит, что ждёт Россию, и только вы можете не допустить того, чтобы страна утонула в крови. Действуй осторожно, Саша. Помни наставления Петра Алексеевича: когда государь повинуется закону, тогда никто не дерзнёт противится оному.       Александр медленно поднял голову, встречая тёплый московский взгляд своим, уставшим, обречённым, но всё ещё нежным — иначе он на Михаила смотреть не умел.       — Ты останешься рядом, Миша?       — Всегда, Саша. Нет у меня любимых, кроме России и тебя. И с вами я теперь до самой смерти не разлучусь.       — Тогда буду молиться, чтоб смерть нас не настигла никогда.