Loveless

Paramount Studios, конец 1956 года. Какой-то коридор. Она идёт быстро, каблуки выбивают дробь — цок-цок-цок. Сценарий прижат к груди, как щит. Тёмные очки скрывают синяки под глазами — очередная бессонная ночь, очередные таблетки, которые не помогли. Внутри — пустота. Знакомая, тягучая, как старая боль. Кофе из автомата в конце коридора горчит во рту. Сигарета «Kent» давно потухла в пепельнице за чьей-то дверью. Нервы — как натянутые струны. Ещё немного — и она зарыдает прямо здесь, в коридоре. Или засмеется. Доктор сказал: «Мэрилин, вам нужен отдых». А какой отдых, когда на тебе контракты, съемки, интервью… Она почти проходит мимо. — Мисс М***? Я вас искал. Голос низкий, хрипловатый, с южной тягучей ленцой. Она останавливается. И узнаёт его. Тот самый парень из Мемфиса. Элвис, кажется. Как же его фамилия? Да какая разница. Она видела его раньше. На фотографиях, в журналах, в статье про скандальное выступление на шоу Эда Салливана. Мельком, краем глаза — листала страницы между интервью, переворачивала, не задерживаясь. Она быстро оглядывает его. Чёрный костюм из тонкой шерсти — такие сейчас носят все, кто хочет быть похожим на Фрэнка Синатру. Галстук чёрный, узкий, завязан тугим «уинзором». Туфли из чёрной кожи, начищены до зеркального блеска. Обычные вещи, скучные. Но на нём сидят идеально. «Ему лет двадцать, — прикидывает она, хотя точный возраст ей не известен и не интересен. — Мясо первой свежести. Он примерно на десять лет моложе. Но, кажется, на целую вечность». Она быстро оглядывается по сторонам. Коридор пуст, только в конце, у выхода, маячит телохранитель этого мальчишки — тот самый, который таскается за своим хозяином повсюду. Помогает отбиваться от безумных поклонниц. — Вы меня нашли, — говорит она. — И что дальше? Он шагнул ближе. Запах — табак «Chesterfield», одеколон с цитрусовыми нотками, и под всем этим — молодость, терпкая, как зелёное яблоко. А потом он наклоняется к её уху. Тепло дыхания скользит по шее. — Слышал, в «Шато Мармон» очень удобные кровати, — голос нарочито беззаботный, с лёгкой усмешкой. — Может, покажете мне сегодня? Слова — запредельно наглые. Он явно старается — эта расслабленная интонация, будто такие предложения он делает каждый день. Но она не смотрит на его губы. Она смотрит в глаза. А там — тень вопроса: «А что, если она сейчас просто рассмеётся и уйдёт? А что, если я перегнул?» Его пальцы чуть заметно сжимают край пиджака. Она не возмущается. Медленно поднимает бровь поверх тёмных очков, улыбается — сладко, почти по-матерински, будто услышала нечто забавное и нелепое. — Милый, — говорит она, — ты всегда такой смелый? Или только когда боишься, что тебя пошлют? Она достаёт из сумочки клочок бумаги, оторванный от сценария. На обратной стороне пишет: «Отель «Шато Мармон», номер 27. 23:00. Один». Вкладывает в его ладонь. Его пальцы чуть дрожат, когда он берёт записку. Он смотрит на бумагу, потом на неё. Во взгляде — удивление, смешанное с облегчением. И где-то глубоко — благодарность за то, что не послала. — Сегодня? — Сегодня, — она поднимает тёмные очки в черепаховой оправе. — Если опоздаешь — не открою. И без свиты, хорошо, детка? Она бросает на него последний взгляд. Как на вырезку на витрине, перед тем как сказать «заверните». Потом она разворачивается и идёт по коридору. Цок-цок-цок — новые лодочки на шпильке четыре дюйма. Платье от «Travilla» струится вокруг ног. *** Отель «Шато Мармон», номер 27. 22:15. Здесь пахнет цветами и освежителем воздуха. Рядом стеклянная пепельница с единственным окурком. Радио в углу тихо играет «The Song from Moulin Rouge». На столике уже стоит ведёрко со льдом. «Dom Pérignon» 1953 года. Она наливает шампанское в узкий бокал-флейту. Пузырьки поднимаются вверх, лопаются на поверхности. Потом открывает сумочку — маленькую, с застёжкой-ракушкой. Достаёт аптечную оранжевую баночку, вытряхивает две капсулы. В прошлом месяце хватало одной. Теперь — две. Доктор тогда сказал: «Мэрилин, это опасно». Она смеялась. Она снимает платье, вешает на плечики. Надевает кружевное бельё — чёрное, сшитое по индивидуальному заказу в Нью-Йорке. Лифчик с глубоким декольте и косточками, который поднимает грудь как на картинках пин-ап. Пояс для чулок — широкий с четырьмя металлическими застёжками-подвязками. Чулки «Dior» цвета «загар» со швом. Трусики летят в угол. Она надевает короткую комбинацию. Невесомый атлас спадает с плеч на тонких бретелях, ложится по телу. По краю — кружево ручной работы, «шантильи», мягкое, как паутина. Сверху она надевает халат. Атласный, полупрозрачный, с мехом на рукавах. «Картинка, — думает она. — Словно с глянцевой страницы. А внутри — уставшая, будто прожила целую жизнь. С нервами, которые трещат по швам.» Она садится перед трюмо. На столике — целый арсенал: тональный крем «Elizabeth Arden», тени «Maybelline», тушь «Helena Rubinstein», помада «Revlon» цвета «Cherries in the Snow». Флакон «Chanel No. 5» в хрустале. На столике чуть ниже — щипцы для завивки волос, уже разогретые, лежат на чугунной подставке. Она поправляет причёску, делает макияж. Потом откидывается на стуле, кладёт ногу на ногу. Халат распахивается — становится видно резинки чулок. Шов сзади идеально прямой — она проверяла. Три стука. Она не вздрагивает. Проводит ладонью по груди, по талии. Таблетки или шампанское уже начинают работать: пульс замедляется, в висках перестает стучать, тревога отступает. Мир становится мягким, как старая простыня. Даже свет в комнате кажется теперь не жёлтым, а золотистым. — Войдите, — говорит она томно. Включает Мэрилин. Сладкую, как марципан. Дверь открывается. Он заходит. Щелчок замка — почти как выстрел в тишине. Комната сразу становится теснее. На нём пиджак. Бледно-розовый, перламутровый — безвкусное уродство. Но он его носит так, будто это доспехи. Зачем мальчику доспехи, когда он пришел к женщине? Она не встаёт. Халат распахнут. Под ним — чёрная комбинация, скользкая, блестящая, облегает каждый изгиб. Кружево по краю ложится на бледную кожу. — Здравствуй, — голос — мёд, патока. — Я ждала. Он подходит. Прядь выбилась из прически, уложенной до хруста — наверное, запустил туда пальцы, пока стоял у двери. Она знает эту привычку — у неё самой чешутся руки поправить локон, когда в горле встаёт ком перед выходом на сцену. — Ну, привет, — голос с южной растяжечкой. — А я думал, ты меня разыгрываешь. Думал, приду — а тебя нет. Он кивает на ее одежду. Улыбается — той самой улыбкой с фотографий: уголок губ приподнят, взгляд тяжёлый, наглый. — Не терпится, да? — говорит он. Слова — ужасные. Развязные. Такими он забрасывает молоденьких фанаток за сценой, и те визжат и падают к его ногам. Но взгляд опять его выдает. Взгляд мечется. Сначала на её декольте — туда, куда он, конечно, хочет смотреть. И после — на её лицо, проверяет реакцию. «С этими своими девчонками, он конечно, самоуверен. — думает она. — А тут…» Тут стареющая дива. А он хочет быть крутым. Очень хочет. Но под этой розовой перламутровой бронёй, сидит мальчишка, который боится, что сейчас дива рассмеется ему в лицо. Она медленно поднимается со стула. Халат соскальзывает с плеча ещё больше, мех щекочет плечи. Подходит, покачивая бедрами. Каждый шаг — провокация, неприличное обещание. Она останавливается и смотрит снизу вверх — он выше. Запах одеколона — почти агрессивный, слишком громкий для этой комнаты. — Милый, — говорит она. — Ты так стараешься меня впечатлить. Она проводит пальцем по его галстуку — сверху вниз. — Но знаешь, — её голос становится тише, интимнее, — ты можешь просто молчать. Я уже согласилась. Он наклоняется и целует её в губы. Сладко. Медленно ведёт языком по её нижней губе — скользко, настойчиво, с прикусом в самом конце. Она чувствует, как его ресницы щекочут её скулу, как его ладонь ложится ей на затылок, придерживая, не давая отстраниться. Он углубляет поцелуй — пошло, с тихим выдохом в самый рот. Она отвечает. Мягко, томно, позволяет себя вести. Внизу живота уже теплеет. От того, что сейчас этот красивый молодой дурачок будет делать вид, что он тут главный. Она начинает медленно отходить назад. Но он не отрывается. Его губы всё так же жарко вжимаются в её губы — и он двигается вместе с ней, синхронно, шаг за шагом, не прерывая поцелуя. Её поясница упирается в трюмо. Флаконы звенят — тихо, стеклянно. Он не отпускает. Только сильнее прижимает её. А потом подхватывает — легко, без напряжения — и она уже сидит на краю столешницы. Она удивлённо вдыхает — по-настоящему, от неожиданности: как легко он её поднял, как сильно его ладони сжали её талию. Его губы перемещаются ниже — на шею, туда где пульс. Горячо. Влажно. С тихим стоном, который он даже не пытается сдержать. Она проводит кончиками пальцев по его пиджаку — гладкая ткань, холодная, переливающаяся, как чешуя. Дешёвый шик. Или дорогой? Господи, кто его одевает? Его телохранитель? Или он сам? — Сними это, — говорит она. Он дёргает плечами — розовый, перламутровый, безвкусный — соскальзывает, шуршит, падает на пол. Остальное остаётся: белая рубашка, накрахмаленная, жёсткая; чёрный галстук, небрежно завязанный; элегантные брюки со стрелками. Она проводит пальцами по его ремню. Сначала по пряжке — прохладный металл, холодно блестит при свете. Потом по коже ремня — гладкая, черная, чуть потёртая на сгибах. Её пальцы задерживаются. Расстегивают. Она закрывает глаза на секунду. И представляет. Она на коленях. Ремень свистит в воздухе. Удар — жгучий, сладкий, невыносимый. Она не просит пощады. Лишь боль может заглушить другую боль. От этой картинки — короткой, чёрно-белой, как старая киноплёнка — внутри неё начинается пожар. Сначала — где-то внизу живота, тягучее, томное, поднимается выше. Грудь тяжелеет, соски твердеют под кружевом комбинации. Она чувствует, как становится влажно. Между ног — горячо, мокро, скользко. «Ремень в другой раз», — мысленно обещает она. Сейчас — мальчишка. Она обхватывает его бёдра ногами. Сильно. Почти больно. Притягивает к себе. Его расстегнутые брюки трутся о её ноги, о пояс для чулок, о влажное кружево. Она не хочет прелюдий. Она хочет, чтобы он заполнил не только её мысли, но и тело. И он делает это — резко, одним толчком. Без предупреждения и без нежности. Она вскрикивает — на этот раз не сдерживаясь. Он начинает двигаться. Быстро. Жёстко. Грубо. Мысли обрываются. Только дыхание. Пудреницы звенят. «Max Factor», «Revlon», «Chanel» подпрыгивают, танцуют, падают на пол, рассыпая блестящие крупинки. Она смотрит на его лицо, искажённое усилием и наслаждением. Губы приоткрыты, кусает нижнюю — до белого следа. Складка между бровями. Он что-то шепчет — неразборчиво, с придыханием. Может, её имя. Может, чужое. Может, просто мычит от удовольствия, как животное. Да наплевать. Он просто тело, хороший экземпляр. И никаких «я тебя никогда не забуду». Она забудет. Завтра же. Она проводит ладонями по его плечам сквозь ткань. Рубашка — накрахмаленный хлопок, жёсткий, трещит на плечах. Галстук. Чёрный шёлк — скользкий, прохладный. Ее руки перемещаются ниже. Ткань рубашки заканчивается, дальше — брюки, которые болтаются где-то на бедрах — ткань плотная, слегка шершавая с едва заметным рубчиком вертикальных полос. Он весь в одежде — и это бесит, и это заводит. Потому, что под всем этим — его тело. Молодое, сильное, горячее. Ткань трется о ткань. О кожу. Кружево комбинации по хлопку рубашки — гладкое и шершавое. Шелк о шелк, мех об кожу, шов чулка о его ладонь. Атлас халата соскальзывает с её плеч с тихим шелестом, похожим на вздох. Она закрывает глаза. В голове две мысли. Первая — злая: «Спешишь? Боишься, что я передумаю, пока ты не доделал? Быстро, тупо, лишь бы кончить. Ни выдержки, ни фантазии...» Вторая мысль — честная, животная: «Не останавливайся. Сильнее. Здесь. Вот здесь, да…» Но вслух — ни слова. Она молчит, лишь полузадушенные вздохи с губ. А внутри — жар. Как будто там, в самом центре, разожгли печь. Удовольствие заполняет низ живота, поднимается к груди, к горлу. Сначала — искра где-то глубоко. Потом — тёплая волна. Потом — сладостная, невыносимая пульсация. И внутри — скользящее давление. Он заполняет её плотно, горячо. Он грубый. Нет нежности. Нет «детка, тебе хорошо?». Нет паузы. Ритм быстрый, жёсткий. Почти злой. И она хочет этой грубости. Она просила — не словами, а тем, как обхватила его, как притянула к себе, как не отстранилась, когда он позволил себе быть таким. Он прислоняет лицо к ее шее. Она чувствует его дыхание, и то, как он вздрагивает — крупно, неконтролируемо. Оргазм накрывает её следом. Удовольствие — волной, которая поднимается оттуда, где они соединены. Она сжимает его бёдра своими, притягивает, чтобы остался внутри. Ещё секунду. Ещё одну. Пудреницы замолкают. Лишь радио тихо играет где-то на заднем плане «Love Me Tender», конечно. Он медленно отстраняется. Застёгивает молнию на брюках — серебристая змейка тихо звенит. Поправляет галстук — чёрный шёлк, уже не идеальный. Пиджак — розовый, перламутровый — он поднимает с пола, стряхивает невидимую пыль, надевает. Она остаётся сидеть на трюмо. Чулки в затяжках. Халат распахнут, мех на рукавах лежит как на рекламном фото. — Это был самый уродливый пиджак в моей жизни, — говорит она. — Но на тебе… на тебе он был великолепен. Он смеётся — коротко, наигранно, как смеются на плёнке в кино. Открывает дверь. — Знаю, — говорит он. — Спокойной ночи. Дверь закрывается — почти беззвучно. Щелчок замка — мягкий, как поцелуй. Она остаётся одна. Сползает с трюмо на пол, прямо в разноцветную пыль от рассыпанной пудры и теней. Баночки и палетки лежат красиво, упали куда надо. Она прокручивает в голове то, что было только что. Не было ни неловкости, ни смущения, лишь глянцевый монтаж порносцены. Она усмехается и берёт новую сигарету. Серебряная зажигалка «Zippo» чиркает не с первого раза. За окном мерцают огни Лос-Анджелеса. Радио всё ещё играет. «Love Me Tender, love me sweet, never let me go…»