Граттаж

Вам известно выражение «Утонуть в чужих глазах»?

Так вот, в этом случае — карие глаза утопят его самого.

Медленно впиваясь своим остриём прямо в голубое небо напротив, они без капли робости изучают передвигающую тушку. Учитель литературы чувствует едкий холодок от такого взгляда, но как-то убеждает себя, что это жалкий сквозняк, и продолжает резво проводить мелом по исписанной доске. Осаму видит, как его учитель литературы путается в своих же мыслях и не может сдержать наглого оскала. Глаза цвета тёмного шоколада всё также пожирают его изнутри. Вцепившись в несчастного шипами, измазанные в своей же похоти, ученик также не спеша переводит взгляд с длинных пальцев наставника на его изящную спину. Июль на дворе — духота пробралась далеко в корпус старшеклассников и уселась в кабинете. Рубашка бедного учителя вся пропотела, оттого можно было вдоволь налюбоваться в меру накаченным телом и разглядеть все шрамы. Но даже этого Дазаю мало. Он хочет больше.

Он нуждается в большем.

— И так, если вам всё ясно на счёт произведения, перепишите всё в свои тетради. Да, Дазай, ты тоже. Присев за своё место закончил Сакуноске, подмечая что один из его учеников даже не удосужился открыть свою тетрадь. О чём парень, чёрт возьми думает? Однако, видя, как тот сверлит учителя своими шаманскими ресницами, не сложно догадаться. Мужчина почти уверен, что его ученик далеко в своих фантазиях уже мысленно расположился на учительском столе в сомнительной позе. И хуже всего то, что ИМЕННО Ода фигурирует в больных мыслишках суицидного. — Сенсей, я всё никак не могу разглядеть одно слово. — Какое? Рыжий хотел, чтобы заноза в одном месте указала его на доске, но юноша зазорно заулыбался и пальцем приманил учителя к себе. — Лучше подойдите. Замявшись в одном месте, мужчина всё-таки добровольно спускает себя в чужие «лапы». — Что тебе не понятно, Дазай? — немного облокотившись на чужую парту переспросил он. Парниша по-кошачьи облизнулся, цепляя этим сенсея. Бледнолицая мумия, кажется, тяжело дышит и покрылся потом явно не из-за жары. Притянув его за галстук поближе к себе, японец прошептал в самое ушко: — Где же ваше излюбленное «Осаму»? Одасаку быстро отпрянул, одновременно укоряя взглядом слишком избалованного ученика. Глаза цвета утренней Венеры над только вставшим городом буквально кричали:

«Чего ты добиваешься?»

Осаму сверкнул своими тёмными в ответ:

«Тебя»

Проигнорировав ответ, голубоглазый непринуждённо начал вслух зачитывать каждое слово так, чтобы и другие ученики не успевшие всё переписать наконец-то занесли записи в тетрадь. И брюнет вновь был обворожён — даже будучи зол, его дорогой Одасаку умудряется оставаться таким же привлекательным. Томный взгляд, спокойный (относительно) голос и сексуальный кадык любимого учителя. Не сдерживаясь, парень указательным пальцем проводит вдоль чужой ладони, что ещё мирно лежала на его парте. Подушечкой сначала ощупывая белую рубашку, затем уже двумя он дотрагивается до грубой кожи. Тело любовника точно нельзя было назвать мягким или бархатным. Она что ни на есть жёсткая и грубая — такая, какой её обожает суицидник. Покрытая неизлечимыми шрамами и напоминаем о прошлом. Не церемонясь, Дазай уже полностью обхватил ладонь учителя своей рукой, плотно её сжимая. Но стоило последнему закончить зачитывать предложения, как руку тут же отдёргивают. Не взирая на чужие недовольные охи и ахи, рыжий непринуждённо садиться на своё прежнее место, стараясь не смотреть на своего юного возлюбленного. Тем более, когда тот так сверлит его взглядом. Испепеляя кожу до смерти. Нанося ей ещё больше шрамов с такой силой, с какой кошки ревностно цепляются за своих хозяев, дабы заполучить их внимание. Добиваясь желаемого увечьями. Ода заработался. Надо отвлечься… Хотя-бы на погоду. Летний день и сегодня начался рано. Пробуждается заря в золотой парче, в голубой выси тают прозрачные тучки. Легкий туман покидает поля и леса. Легко дышит лес, в воздухе пахнет гречей и медом. Вот защелкал соловей, радуясь новому, блистательному летнему дню. На его чудесное пение откликнулись другие лесные пташки. Беспечно болтают малиновки, корольки, певчие дрозды. Внимая звукам дивных певцов, приободрился летний лес. Меж берез игриво порхают бабочки. Ветер ласково подгоняет их. Отражаются в зеркале вод деревья и травы, кусты и цветы. Летние цветы, как правило, напоены особым ароматом. Летом жизнь льется волшебной волной. За душистой травой трещит кузнечик. Шумный перепел бьет за прудом, купаясь в золотой ржи. В голубой выси летает, кружится смелый ястреб. Он поет свободе вечную песню. По извилистой долине, тихо журча, струится речка. Играет задорно и плещет в реке рой рыбок. В глуши болот пронизывающе и звонко поет неугомонная мошкара. Час от часу прибывает зной. Чуткий камыш наклонился к реке. Давно стряхнули влагу ветви деревьев. От жары их спасает только тень. А солнце продолжает лить на землю свои золотые потоки. Некоторые из них проскочили сейчас в кабинет литературы, накаляя атмосферу. — Ода-сенсей, а у Осаму кровь течёт! Оторвавшись от пейзажа, учитель испуганно вскакивает со своего места бегая глазами по знакомому месту. Так и есть. Рука парня была изуродована порезами, из которых сочилась алая струйка, но на лице буйной сельдерейки сверкала хитрая улыбка. У Сакуноске перехватило дыхание. — В медпункт, живо! Испуганно процедил Ода, держа ученика за целую руку, по дороге карая того за легкомысленность. И как он только умудрился! Только на минуту увёл взгляд! А эта амёба вишь, ходит. Улыбается. Точно что-то задумал. И чёрт его знает, откуда припёр лезвие. Литератор конечно пытался допросить своего подопечного, а какого собственно хуя, но Дазай лишь улыбался. Таким образом они дошли до кабинета медсестёр. Однако, санитарок в нём не оказалось. Видимо, спустились на чай. Впрочем, Осаму это только на руку. Одасаку же удрученно выдохнул и решился самостоятельно обработать раны несчастного, в первую очередь закрыв дверь изнутри. Брюнет принял это за намёк и немедля принялся расстегивать пуговицы на своей рубашке. − Ей, ей, куда. Тише. — преподаватель спешно перехватывает чужую руку пытаясь утихомирить пыл этой наглой кошки. — Только дверь закрылась как ты оголяться передо мной спешишь, ну что за напасть. Сперва нужно обработать твою руку, и только потом… Перебинтованный громко цыкнул и уже потише добавил что-то в ответ. Обиженно надув губки, он отвернулся. Не желая смотреть на то как заботливые руки проводят влажной тряпкой по порезам. Обида и проигрышное положение давили на самоубийцу одновременно с двух фронтов. Заметив это, Одасаку двусмысленно хмыкнул: − Опять глумишься. Руку зачем уродовать-то? — голос мужчины был мягок и нежен, кой мать осторожно упрекает своих детей за непослушание, нежели как преподаватель отчитывает своих студентов. После протирки, японец начал обрабатывать пульсирующие раны салфеткой, пропитанной перекисью. Бережно и ласково. Но Осаму на эти выходки не идёт. − Потому что захотел перерезал. Лезвием от твоей точилки. И что? Тебе ведь нет дела до меня. Ода нахмурился. − Ну знаешь ли, если я сам по своей прихоти сорвал свой урок чтобы лично довести тебя до медпункта, и самому же протирать твои раны, значит ты для меня что-то да и значишь? — саркастично подметил старший. Но так и не услышав в свою сторону и поиска, он продолжил: − Осаму, мы давно договаривались что в школе наши отношения сугубо ученические. Я − твой учитель литературы, ты — мой ученик, которого я в первую очередь должен видеть как ребёнка и обучающего. − Я не ребёнок! — отрезал 11-и классник. — Мне 18, и мой выпускной уже в следующем году! − Но ведёшь ты себя как избалованная принцесса. Имея охоту в конечном счёте содрать эту миловидность с рожи своего возлюбленного, Осаму рысью снял с ноги запачкавшеюся сменку, и так же резво ткнул ею в чужую промежность. Пронёсся сдавленный вздох. Засияла кошачья ухмылка. − По-твоему ребёнок будет любоваться своим учителем с тем же восхищением что и я? − он продолжал тереться конечностью об дрожащий пах, с удовольствием наблюдая как теряется мужчина. − Ну надо же, сама спокойность. Одасаку-сенсей, я вам настолько не симпатичен? − Да нет же… дело не в этом… − И в ком же, если не во мне? Тебе не кажется, что я задаю слишком много вопросов? Вот прямо даже сейч… Что есть духу отдёрнув от себя перебинтованную ногу, литератор, хмурясь расположился между ними, вжимая парня в стенку напротив. Больничная койка заскрипела. — С каких это пор к учителям обращаются на «ты», Осаму? Где же ваше уважение? Теперь моя очередь задавать вопросы. Крупная ладонь скользнула к ширинке, тут же её расстёгивая. Дазай не успел и опомнится, как рука любовника уже расположилась на его члене. Настойчивыми, можно даже сказать грубыми движениями стимулируя взбухшую плоть. Другой рукой преподаватель поочерёдно расстёгивал пуговицы на ненавистной рубашке, но уже с меньшим рвением. Пальцами пробираясь к уздечке, не прекращая интенсивные движение, надавливая на гениталии. По комнате раздался рваный вздох. — С самого утра ты шатался по школе словно озабоченный, карауля меня в коридоре. Когда большая часть рубашки уже была освобождена, Сакуноске запустил свою ладонь под одежду, оставив не расстёганными пару пуговиц в самом низу. Подушечками пальцев проводя вдоль оголённой груди, дотрагиваясь до привычных бинтов на всё тело. Играясь с ними. Задевая соски, оттягивая их. Тяжело дыша прямо у лебединой шеи. Чувствуя, как сжимается сердце напротив. — Что плохого в том, что я хочу чаще с вами видится?.. — жалостливо протянул брюнет, прикрыв свой рот рукой. Учитель дразнит, ласкает сам, но не даёт коснуться себя. — И что за цирк ты устроил на моём уроке? — действия стали быстрее. — Сверля меня своим голодным взглядом, пытаясь оголить шею. Все твои намерения… это желание спровоцировать меня. Не так-ли? Мужчина продолжал его целовать, а его рука двигалась вверх и вниз по выпуклой поверхности. Дыхание Осаму участилось, когда учитель опустили его ремень, его тело тряслось от предвкушения. Его голос прозвучал как нуждающееся нытье, умоляющее о большем прикосновении. — Пожалуйста… Ещё… Прикоснись ко мне ещё… Он тяжело дышал, его глаза наполнились желанием и потребностью, когда смотрел на ловкие руки Одасаку, молча умоляя его доставить ему удовольствие, которого он жаждал. Мужчина продолжал его ласкать, время от времени впиваясь зубами в нежную кожу, хочется выбить из парня стон. На всеобщее «удивление» Дазай издал его, когда он продолжал ласкать его, прикосновения посылали волны удовольствия по его телу. Он слегка вздрагивал каждый раз, когда старший кусал его кожу, но он не мог отрицать, что ему нравилось ощущение этих зубов на своей коже. Он практически извивался под ним, тело выгибалось и прижималось ближе к учителю, молча умоляя о большем прикосновении. — Мой котёнок сегодня нетерпелив…- хрипло проговорил мужчина, зарываясь носом в чужую макушку. – Такой дерзкий и настырный… Брюнет ахнул и вздрогнул, когда губы и рука литератора двинулись дальше по его телу, оно выгнулось навстречу прикосновениям. Он отчаянно нуждался в них, дыхание прерывалось, а Одасаку продолжал отмечать его как своего. — Мм… Д-да… Пожалуйста… Ещё… Он бесстыдно подбадривал мужчину, его голос был жалобным нытьем. Осаму еще больше раздвинул ноги, его руки крепко сжали чужие мускулистые плечи. Ода на секунду задумался и тут же встает со своего мест, направляясь к двери. Сердце парня пропустило удар. Уходит?... Но Сакуноске лишь задержался у двери. По комнате проноситься лязг ключей. Дверь заперлась ещё на какое-то время.