Ты - мой свет во тьме

Такси подъехало к стеклянному зданию ровно в 8:47. Алекса мысленно похвалила себя — тринадцать минут запаса. Не то чтобы она сомневалась в своём плане, но каждый раз, когда реальность совпадала с её внутренним расписанием, она испытывала короткий укол удовлетворения. Почти радость. Почти. Водитель — мужчина лет пятидесяти с уставшим лицом и запахом табака от рубашки — что-то буркнул на прощание. Алекса не расслышала, но кивнула, расплатилась через приложение и вышла. Утренний воздух пах бензином и мокрым асфальтом — ночью, видимо, снова был дождь, хотя она и не слышала. После грозы и панической атаки она провалилась в такой глубокий сон, что хоть из пушки стреляй. Перед входом она на секунду задержалась. Вчера здесь стояла незнакомка с вишнёвой сигаретой. Сегодня никого не было. Только урна с горкой окурков и лужица, которая ещё не высохла. Алекса хмыкнула — интересно, сколько таких сигарет выкуривает за день женщина в изумрудной рубашке? И почему она вообще об этом думает? — Потому что она красивая, — тихо сказала себе Алекса. — И потому что ты дура. С этой мыслью она вошла внутрь. Оксана уже сидела за стойкой — сегодня в светло-голубом костюме, который делал её глаза ярче. При виде Алексы она отложила телефон и широко улыбнулась. — Ну наконец-то! Я уж думала, ты сбежала. — Я? — Алекса прижала руку к груди. — Сбежать? От работы мечты? Да никогда. Я просто медленно кралась к величию. — Величие тебя ждёт на четвёртом этаже, — Оксана хмыкнула и подпёрла подбородок ладонью. — Ты вообще в курсе, кто твой начальник? — Ну, мне сказали: дизайнер интерьера. Её не было на собеседовании. А кто она? Оксана наклонилась чуть вперёд, и её голос стал тише — явно наслаждалась моментом: — Вероника Андреевна Воронцова. Слышала о такой? Фамилия ничего Алексе не сказала, но имя почему-то показалось знакомым. Вероника. В голове что-то щёлкнуло, но она отмахнулась — мало ли Вероник на свете. — Не слышала. А что? — А то, что она — легенда, — Оксана закатила глаза с таким видом, будто объясняла прописную истину. — Главный дизайнер. Работает здесь лет десять, если не больше. Все проекты через неё проходят. И ещё она… как бы сказать… ну, очень строгая. Но справедливая. Говорят, её слово — закон. И ещё говорят, что стажёры у неё либо становятся профи за три месяца, либо увольняются в первую неделю. Так что ты, подруга, будь готова. — Я готова, — сказала Алекса, и почти поверила в это. — Да, кстати, внешне она очень… — Оксана на секунду задумалась, подбирая слова. — Эффектная. Высокая, спортивная. Всегда одета с иголочки — я вообще не видела её в джинсах или кроссовках, представляешь? И глаза у неё — серые, пронзительные. Как у орла. Или у волка. Я ещё не решила. Сердце Алексы пропустило удар. — Серые глаза? — переспросила она, и собственный голос показался ей чужим. — Ага. И волосы тёмные. И скулы такие, что можно порезаться. Внутри Алексы что-то начало складываться — медленно, неотвратимо, как пазл, который ты не хочешь собирать, но кусочки сами встают на место. Высокая. Серые глаза. Скулы. Строгая. Изумрудная рубашка. Вишнёвая сигарета, брошенная на асфальт. И голос: «Ты с ума сошла, что ли?» — Блядь, — сказала Алекса. — Что? — Оксана удивлённо приподняла бровь. — Я её вчера облила водой. В повисшей паузе можно было услышать, как где-то на втором этаже звонит телефон. Оксана смотрела на Алексу с выражением, которое могло означать что угодно — от ужаса до восхищения. — Так, — сказала она наконец. — Рассказывай. Всё. С подробностями. Алекса вздохнула и пересказала вчерашнюю сцену — паническая атака, зелёные предметы, незнакомка с водой, дёргание, мокрая рубашка, крик. И своё дурацкое разглядывание — «так явно и так нагло, с ног до головы». Это она тоже упомянула, потому что врать Оксане казалось неправильным. Та всё равно как-то умудрялась вытягивать из людей правду — может, дело было в её несочетающемся с внешностью высоком голосе, который сбивал с толку. — То есть ты, — Оксана загнула один палец, — облила её водой. Ты, — второй палец, — разглядывала её, как товар на витрине. Ты, — третий палец, — забыла нормально поблагодарить. И теперь ты её стажёр. — Всё верно. — Левитан, — Оксана покачала головой. — Ты либо святая, либо самоубийца. Я ставлю на второе. — Я тоже, — мрачно ответила Алекса. — Она меня убьёт. Возможно, прямо сегодня. — Не убьёт. Она не кусается. Ну, почти. — Оксана вдруг хихикнула. — Хотя учитывая, как ты её вчера разглядывала, может, и укусит. Но в хорошем смысле. — Оксана! — Молчу-молчу. Иди давай. Четвёртый этаж. И помни: если что — я буду молиться за тебя. — Ты атеистка, — напомнила Алекса. — А, точно. Тогда просто не дыши. --- Лифт ехал на четвёртый этаж мучительно медленно. Алекса стояла, прислонившись спиной к прохладной металлической стенке, и считала этажи. Первый. Второй. Третий. Каждый подъём отдавался в груди новым витком тревоги — не панической пока, но уже близкой, уже знакомой. Она знала, что делать: дышать. Медленно. Ровно. Вдох — раз-два-три, выдох — раз-два-три-четыре. Психолог говорил, что выдох должен быть длиннее. Алекса старалась. Но блядь, как же трудно дышать, когда ты знаешь, что через минуту окажешься лицом к лицу с женщиной, которую вчера облила водой, а потом — что гораздо хуже — разглядывала, как десерт в витрине. Ты не просто разглядывала, напомнил внутренний голос. Ты улыбалась. Ты стояла с её бутылкой в руке и улыбалась, как дура. И думала о том, как красиво она злится. — Заткнись, — прошептала Алекса. Вслух. В пустом лифте. И тут же оглянулась — нет ли камер. Камеры, конечно, были. Отлично. Первый день на работе, а она уже разговаривает сама с собой в лифте. Прекрасное начало. Двери открылись с тихим звоном. Четвёртый этаж был таким же серым и минималистичным, как и все остальные — но здесь, в конце коридора, виднелась массивная стеклянная дверь, за которой угадывался большой кабинет. Алекса на негнущихся ногах пошла к ней. Она постучала. Тишина. Потом — короткое «Войдите», произнесённое тем самым голосом. Металлическим. Режущим. Знакомым. Алекса вошла. Кабинет был огромным. Стеклянный стол, заваленный эскизами, образцами тканей и какими-то папками. Окно во всю стену, из которого открывался вид на старые тульские крыши. Полки с книгами по архитектуре и дизайну. Идеальный порядок — но не стерильный, а какой-то живой, рабочий. Словно здесь действительно создавали красоту, а не просто сидели с девяти до шести. За столом сидела она. Сегодня — в чёрном брючном костюме, белоснежной блузе с воротником-стойкой. Никакой изумрудной рубашки. Никаких ярких цветов. Только холодная элегантность, подчёркнутая скупая линия подбородка, туго собранные в пучок тёмные волосы. Ни единой выбившейся пряди. Серые глаза смотрели на Алексу в упор — и в них не было ни удивления, ни узнавания. Только холод. Она знала. Конечно, она знала. Ещё вчера, когда Алекса ушла с собеседования, Вероника наверняка проверила, кого приняли на должность её стажёра. Увидела фамилию. Сопоставила. И вот сейчас сидела и смотрела — без тени эмоций, но с тем самым напряжением, которое Алекса почувствовала кожей, как чувствуют приближение грозы. — Левитан, — сказала Вероника Андреевна. Это было не приветствие. Это была констатация факта. — Проходите. Садитесь. Алекса прошла. Села на стул напротив стола — спину держала неестественно прямо, пальцы сцепила в замок, чтобы не было видно, как они дрожат. — Мы уже встречались, — сказала Вероника Андреевна, и её губы чуть дрогнули — не в улыбке даже, а в каком-то её тёмном предвестии. — Вчера, перед входом в здание. При несколько иных обстоятельствах. — Да, — Алекса сглотнула. — Я помню. — Я тоже. Пауза. Долгая. Вероника не спешила заполнять её словами — она смотрела на Алексу, как смотрят на документ с ошибкой: с раздражением, но без спешки. Можно исправить. Можно выбросить. Время покажет. — Я должна извиниться за вчерашнее, — Алекса заставила себя говорить ровно. — За рубашку. И за то, что не поблагодарила нормально. Это было грубо с моей стороны. — Согласна, — Вероника чуть склонила голову набок. — Это было грубо. Но я тоже была излишне эмоциональна. Инцидент исчерпан. Теперь о работе. Никаких «принимаю ваши извинения». Никаких «спасибо, я тоже виновата». Просто «инцидент исчерпан». Алекса почувствовала, как внутри что-то сжимается — то самое чувство, когда тебя отвергают, не давая даже шанса на искупление. Она знала это чувство. Она жила с ним годами. — Вы приняты на должность моего стажёра, — продолжала Вероника, и её голос звучал как зачитывание должностной инструкции. — Испытательный срок — месяц. За это время вы должны доказать, что ваш красный диплом — не просто красивая бумажка, а вы сами — не просто человек, который падает в обморок на пороге моего офиса. Алекса вздрогнула. Удар был точечный — в самое больное, в самую уязвимую часть её вчерашнего «я». Паническая атака, которую Вероника видела. Беспомощность, свидетелем которой она стала. И теперь — напоминание. Холодное. Расчётливое. Внутри что-то вспыхнуло. Не страх — злость. Та самая, которая вчера заставила её улыбнуться и сказать «а вы постарайтесь не курить на крыльце». Та самая, которая поднималась из глубин, когда кто-то пытался её унизить. — Я не падаю в обморок, — сказала Алекса, и голос прозвучал твёрже, чем она ожидала. — У меня была паническая атака. Это разные вещи. — Я в курсе, — Вероника приподняла одну бровь. — У моего брата паническое расстройство. Я знаю, как это выглядит. И я знаю, что люди, которые с этим живут, либо находят способы справляться, либо нет. Вы какой вариант предпочитаете, Левитан? Вопрос был поставлен так, что любой ответ звучал бы как оправдание. Алекса это поняла. И решила не оправдываться. — Я предпочитаю вариант «работать», — сказала она. — Вы дали мне испытательный срок. Я его отработаю. — Посмотрим. Это «посмотрим» было как пощёчина. Мягкая, даже элегантная — но пощёчина. Вероника сказала его с тем же выражением лица, с каким, наверное, смотрела на недобросовестных подрядчиков или на стажёров, которые не выдерживали и недели. Посмотрим, сколько ты продержишься. Посмотрим, когда сломаешься. Посмотрим, оправдаешь ли ты хотя бы ту воду, которую на меня пролила. Алекса сжала пальцы в замке до боли. Не плакать. Не краснеть. Не показывать, что слова попали в цель. — Ваше рабочее место — в приёмной, — Вероника открыла ежедневник и что-то записала, не глядя на Алексу. — Оксана вас проводит. Задания получите по электронной почте в течение часа. Вопросы? Вопросов не было. Точнее, был один — «почему вы ко мне так относитесь?» — но Алекса его не задала. Потому что ответ уже знала. Она разозлила эту женщину ещё до того, как началась работа. Она увидела её слабость — тот момент на крыльце, когда Вероника потеряла контроль и закричала. И теперь та мстила. Холодно. Профессионально. Но мстила. — Вопросов нет, — сказала Алекса и поднялась со стула. — Хорошо. Можете идти. У двери Алекса задержалась. Обернулась через плечо — просто чтобы проверить, смотрит ли Вероника на неё. Смотрела. И в серых глазах было что-то, чего Алекса не могла понять. Не ненависть. Не презрение. Что-то более сложное. Что-то, что она сама в себе ещё не определила. — Вероника Андреевна, — сказала Алекса. — Да? — Я всё-таки хочу вас поблагодарить. За вчера. Вы мне помогли. Правда помогли. И я это запомню. Даже если вы уже пожалели. Она не стала ждать ответа. Вышла и закрыла дверь. В приёмной, прислонившись спиной к стене, она наконец выдохнула. Сердце колотилось где-то в горле. Пальцы всё ещё дрожали. Но внутри, поверх страха и обиды, разливалось что-то горячее. Что-то похожее на азарт. Ты думаешь, я сломаюсь? — мысленно спросила она Веронику. — Думаешь, уволюсь через неделю? Ну давай. Проверь. Из кабинета не доносилось ни звука. Но Алекса готова была поклясться, что Вероника всё ещё сидит и смотрит на закрытую дверь. И, возможно, тоже что-то чувствует. Возможно, то же самое.