Не его отражение

      Ночь тиха, накрыла землю своими холодными руками на следующие несколько часов. И только редкий шелест машин за окном и тихое дыхание не дает этой тишине съесть тебя заживо. Она рядом и давит на голову, заставляя сковывать сам себя в подобие бездушных объятий.       Ричард, его Кано и Персик тихо спят. Кажется они совсем не замечают того, насколько тревожная это ночь. Как тихо сегодня на улице, как не доносится звуков через стены от других комнат, как не летают под окнами последние птицы.       Лололошка долгие часы не может уснуть. Он лежит под одеялом, смотря в бесцветную стенку, будто пытается на той что-то найти. В прочем, как и всегда, ответа на свои незаданные вопросы он найти не может. Он просто надеется, что это загонит его в сон, ведь завтра у него все так же не мало дел. Что правда, его желания в принципе мало когда учитываются.       Тихо выдохнув, шатен аккуратно встал. Кровать даже не скрипнула. Ноги сразу почувствовали прохладу, которая гуляла по полу. Парень едва сдержал судорожный вздох, когда неожиданно коснулся ледяного паркета, промахнувшись мимо тапка. Хотя, это ему лишь кажется.       Аккуратный шаг. Пол так же не скрипит. Лололошка даже не включает фонарик на телефоне. Он и так знает, сколько шагов нужно пройти, чтобы найти двери. Почему-то, запоминать такие вещи у него получается, кажется, слишком хорошо. Хотя, не удобно ли это, чтобы на это жаловаться?       Шелест дверной петли слышит только он. Шатен почти не дышит, чтобы не издавать звуков. Ему не нужно, чтобы кто-то обратил на него внимание. Он справится сам и все снова будет хорошо. В конце концов, разве это впервые? Ну, может, прямо такого же он и не помнит, но помнит ли он в принципе? Что-то ему подсказывает, что его неясные воспоминания о пустыне и этот мир это не «помнить».       Ноги несут его через коридор к ванной. Дверь тут поскрипывает, так что он пытается тянуть как можно медленнее, засекая тот момент, когда дальше лучше не вести. И бесшумно проскальзывает в комнату, облокачиваясь о стенку рядом. Глубокий вдох.       Только тут он осмеливается включить фонарик. Не общий свет, нет, только тусклый отблеск на задней крышке телефон. Этого достаточно, чтобы он видел помещение. Пробежавшись глазами по силуэтам, мироходец ставит телефон на стиралку, чтобы свет освещал большую часть убранства.       Взгляд цепляет зеркало. Шатен не уверен, но все же подходит, смотрит на себя. И, кажется, впервые за этот мир он смотрит себе в глаза. На чужой вопрос, какие они у него, ответ бы был просто: «черные», но сейчас они не такие. Они бездонные, они пустые, они сгустки тьмы, они бездушные.       Через глаз проходил не его шрам, волосы зачесаны в не его прическу, черты лица, даже если немного, почти не узнаваемо, все равно изменены, чтобы быть не его. Он уже не может называть лицо своим. Оно Джона. Неповторимого Джона Дейви Харриса. Ненавистного ученого, который как играл чужими жизнями, так и продолжает.       Руки сжали футболку, натягивая ткань и заставляя ворот врезаться в шею. Воздух будто царапал легкие, с трудом попадая внутрь, но это можно было пережить. Как и на мгновение дрогнувшие руки. Он же может позволить себе это, когда один стоит в ванной, правда? Он может позволить себе побыть немного Лололошкой, не Джоном, который придумал себе какие-то подпольные игры.       Эта маска, будто полупрозрачная вуаль, накинутая на голову, туманила глаза. И ни секунды без того, чтобы думать, как поступить, чтобы не быть собой. У других же и мысли не должно возникнуть, что что-то не так.       Он должен улыбаться, язык не переставая язвить, а людские жизни не должны ничего стоить. Он ученый, что знает все и никогда не сомневался в себе. От его слова зависят жизни.       У Джона нет друзей, которых тот будет защищать ценой своей жизни, никогда. И не беспокоится он ни о ком, тоже да. Особенно о каких-то подростках, а уж тем более роботах.       Он не может подвергнуть никого опасности. Слишком большие риски и неподъемные ставки. Хорошо, что Ричард и сам не хотел никуда лезть. Да и что сказать, Дилан тоже отстраняется и находит новых друзей и увлечения, если так можно сказать. Даже если грустно терять, он же сам знает, что так будет лучше. Всем так будет лучше. Он не будет бояться, что каждым лишним шагом может поставить кого-нибудь под удар. Ну а сам он и не такое выдержит.       Выдержит и даже то что в зеркале он уже вовсе не видит себя. Только чужое, отвратительно лицо, которое хочется избить, пока кровь не окрасит рукава по локоть в красный, пока в глазах не потемнеет, вырвать волосы до корней, оставить на себе еще больше шрамов, расчесав кожу до той степени, пока она не начнет слезать с тела.       Глубокий вздох и дрожащий выдох. Ноги почти не держат. И Лололошка даже не пытается удержаться. Он просто опадает на пол, чувствуя, что дрожит. Эта ночь откусывала его разум по кусочкам, заставляя сходить с ума.       Ему придется выдержать.