Компрессия

      Привалившись плечом к стойкам лестничных перил и подтянув как можно ближе тянущие балластом ноги, Соуп сидел на ступенях ведущей на крышу лестницы и надеялся, что его никогда не найдут. Глупость, конечно. Хотя бы потому, что однажды кто-то сопоставит исчезнувший пропуск одного из сотрудников и его отсутствие в одну линию, просмотрит камеры и, в конце концов, прошерстит каждый этаж.              Здесь было стрёмно. Пахло сыростью, было холодно и почти темно. Но даже так, подальше от медблока, на какой-то богом забытой лестнице, Джон чувствовал себя лучше; был безразличен к запаху, тепла требовала только половина тела, а глаза привыкли, и он различал даже трещины, ползущие по халтурно выкрашенным стенам. Усталость прошибала лёгкие, как Гоуст десяток раз у него на глазах прошибал кувалдой дверные замки, и даже глубокий вздох давался тяжело, но смена обстановки ощущалась достижением и действовала успокаивающе.              Джон бесцельно сидел так довольно давно и монотонно постукивал пальцем по костлявой коленке, без толку пытаясь достучаться до невменяемых его желаниям нервных окончаний. Бессмыслица. Потратив почти все силы на то, чтобы добраться незамеченным до последнего этажа, он конкретно встрял перед самым страшным испытанием для человека в инвалидном кресле — лестницей. Ещё раньше его деморализовал высокий металлический порог, который Соуп преодолевал уже ползком и с разбитым локтем. В конце концов, потратив кучу сил, времени и еле подтягивая себя на руках, он стёр до кровавых подтёков и оба колена. Но так и не смог преодолеть более двух ступеней.              Таким его и нашёл Гоуст.              — И какого, блять, чёрта ты творишь?..              Всё, что Джон затеял, нашло воплощение в одном вопросе, в одном единственном голосе и словах, сказанных именно с той интонацией, какую он себе и представлял. Именно тот самый голос заставляет замереть и вжать голову в плечи.              Он не поднимает головы, но точно знает, как именно выглядит фигура лейтенанта. Подобно громадному волку Сколль, что, нагоняя солнце, заслоняет его и отбрасывает ужасающую тень, Гоуст закрывает своей спиной единственный светильник, отчаянно и тускло светящий где-то позади. Его тень покрывает тело с головы до ног, а в дверь позади врезается порыв ветра, и Джон сжимает кулак, когда дерущий по спине сквозняк заставляет сдержанно вздрогнуть.              Если вдаваться в скандинавскую мифологию, Гоуст и правда походит на одного из волков-братьев, гоняющихся за небесными светилами. По образу солнца и в противопоставление ночи Сколль всегда представляют волком со светлой, почти золотистой шерстью и умеренным невозмутимым нравом. Он изо дня в день гонит перед собой Соль-Солнце, потому что это его работа. Это закономерность. И, подобно солнцу за луной, Гоуст всегда появляется вовремя: за словом, под руку, между делом и в последний момент.              Но, кажется, Соуп совсем не вовремя ударился в мифологию, когда проблемы здесь, прямо перед ним — вполне реальные.              Тупее ситуацию не обрисовать: сидя голой жопой на ступенях, Джон скучал, стучал по коленке и дрожал, как собака, потому что в помещении, ведущей на крышу лестницы, оказалось почему-то вдруг, блять, холодно. О том, что последний тёплый май в Лондоне был аж в две тысячи шестнадцатом, а потом в девятнадцатом, в смысле не году, а веке, Соуп почему-то забыл. Он знал, что выглядит глупо и смешно, а мотивация его поступка не стоит всех испытываемых неудобств. Но вернуться или извиняться ему не позволяли мало-мальские остатки гордости.              Джон сам не знает, как бы изъебнуться. А легче, чем отвечать на вопрос, может быть только его проигнорировать.              — О, эл-ти, ты вовремя!              Он поднимает голову и растягивает на лице сводящую скулы улыбку. Гоуст не двигается с места и, как и представлял себе Соуп, стоит перед ним, изображая сосредоточение всего недовольства во вселенной. Ей богу, ходячее пособие по профилактике тупых поступков.              — Помоги-ка мне, — жестом руки он подзывает лейтенанта к себе, как добродушного пса. И выглядит при этом как человек, который не видит разницу между собакой и волком.       — Ты в курсе, что тебя по больнице уже полчаса ищут?       — Нет, — рука, протянутая Гоусту, опускается сама собой. Джон совершенно не заинтересован в том, что творится в его импровизированном склепе. — Я думал, им насрать.              Гоуст не меняется во взгляде и положении в пространстве, привычно давит фирменным молчанием.              — За сколько нашёл ты? — простой вопрос, на который Гоуст не упустит возможности ответить.       — Десять минут, — пусть даже очень односложно и холодно.       — Ну же, согласись, херовая тут охрана, а?              Гоуст согласился бы. В иной ситуации. И не стал бы даже скрывать, что в поисках ему подсобили не персонал и их бездумное метание по коридорам, а старые-добрые камеры видеонаблюдения, которых на всём объекте оказалось чуть меньше двух сотен.              — Ну и?.. — но он непреклонен получить ответ.       — Хочу воздухом подышать, — а Соуп и не скрывает. — Можно?              У Гоуста на языке крутится что-то неопределённое, невнятное, скорее всего, нецензурное и, оказывается, совершенно бессмысленное, когда голубые глаза напротив смотрят так, будто режут в нём живое.              За всё то время, что Соуп находился в сознание, он ни разу не видел даже естественного света, и Гоуст понимал это его желание выбраться. Хоть и опасался. Первоначально они с Прайсом договорились держать Джона в больнице до тех пор, пока не нейтрализуют Макарова. После всех событий, предшествующих сегодняшнему дню, такое решение оправдывало любые сроки и методы. Но что теперь сделаешь, если Соупа от желаемого отделяют какие-то жалкие пять ступеней?.. Гоуст бы мог, конечно, не внимая протестам — да хоть даже за ноги — утащить его обратно в палату, но что-то в том взгляде напротив, наконец, проявляло интерес к этой чёртовой неинтересной жизни.              Гоуст думает три секунды: одну смотрит на МакТавиша, вторую — на дверь за его спиной, третью — снова в глаза. Ничего не меняется, и рвёт по-прежнему больно.              — Я проверю, — сухо бросает он и уходит вверх по лестнице.              Наблюдая, Джон поражается этой сговорчивости. Когда дверь захлопывается, он улыбается, отмечая, что Гоуст становится куда мягче в общении вне работы; его веселит сам факт «общения вне работы», для которого он приложил немало усилий. Всё было не зря. Гоуст вообще мог бы не носиться с ним, не помогать и не навещать после того, как он лишился места в «сто сорок первой».              В конце концов, что-то кроме работы, их всё же связывало.              — Ит’с пишин’ит дун аут хи, — Соуп замирает, когда слышит родную речь, грубо поломанную акцентом мрачного британца.       — Нашёл, что запомнить, — он усмехается, наблюдая, как Гоуст стряхивает с куртки капли дождя. — Знаешь, я могу научить тебя чему покруче.       — Ер афф ер хеид, — Гоуст показательно скрещивает руки на груди, а едва заметный прищур даёт понять, с каким удовольствием он наблюдает ступор на лице МакТавиша.       Тот цыкает:       — Ну, конечно, — и взмахивает руками, будто имел неосторожность забыть, как по вечерам Гоуст изучал английско-шотландский словарь.       — Я серьёзно. Погода — дерьмо.              Видать, дела правда плохи, раз даже суровая британская задница считает погоду на улице дерьмовой.              — Боишься, что меня продует?              Гоуст неопределённо пожимает плечами и под выжидающий взгляд спускается на ступень ниже Соупа и нависает, будто монстр, что без колебаний утащит в неизвестном направление, если слова его не убедят.              — У тебя в башке и так ветер свистит.       — Слушай, я полгода света белого не видел. Знаешь, как мне похуй, какая там сейчас погода?..              Гоуст размышляет; сосредоточенно и топорно, будто в мозгу один за другим подгружаются факты, условия и наблюдения, проигрываются варианты развития событий с обязательным процентным указанием вероятности провала. Конечно, интересует его не погода, а теоретическая возможность того, что, вытащив Джона на крышу, он рискует обнаружить пулю в его черепе раньше, чем сделает второй шаг.              — У тебя исключительная способность создавать проблемы из нихера, — выдыхает Гоуст.              Джон усмехается и представляет, будто перед ним киборг.              — Мама говорила: у меня талант.              Морально он уже готов получить отрицательный ответ на свой запрос этой машине.              — Ладно, — но то ли «программа» сбоит, то ли его самого глючит не по-детски, когда Гоуст садится на ступень ниже, повернувшись к нему спиной. — Лезь.              МакТавиш сначала не понял. И жест, которым Гоуст что-то показывал на своей спине, не делал загадку веселее; на чёрной куртке блестели капли дождя и постепенно, но очень медленно соединялись друг с другом, как слова Гоуста соединялись с действиями, обретая целостную картину.              Шок почти лишил Джона внятной речи.              — Гоуст, — тихо выдохнул Соуп. Предвкушая прогулку и радуясь маленькой победе над «жестянкой», он давил в горле почти детский восторг, рассматривал широкую спину и пытался говорить спокойно. — Ты… блять… серьёзно?       — Или мне тащить тебя как невесту?       — Ха, очевидно, вы забыли про кольцо, сэр, — тут же ехидничает Соуп и протягивает руку мимо щеки Гоуста, невзначай задев пальцами маску.              Гоуст хмуро, но внимательно рассматривает появившийся в поле зрения объект: растопыренные пальцы, мелкие шрамы на ладони. Ему вдруг хочется уткнуться в неё носом, и Гоуст улыбается. Но эмоция остаётся с ним; проглоченная, она крутит в желудке, тухнет под маской и звенит так, что уши закладывает. От неё тепло, щекотно и… неспокойно. Это беспокойство не нравится Гоусту больше всего, потому что кроме предвкушения в нём есть страх.              Джон смеётся, когда Гоуст отмахивает его руку. Ровно до того момента, как ловит на себе злой взгляд; он моментально сбавляет обороты и привычно хлопает Гоуста по плечу.              — Расслабься. Шуткую.       — Забирайся, пока я не передумал. Только не высовывайся. Не свети башкой на всю округу, — усмехнулся Гоуст и схватил Соупа под колени. — Навряд ли снайперка тебе по зубам.       — А ничё, что я жопой на всю округу буду светить?              Не сказать, что Джон правда об этом волновался, но до появления Гоуста его не заботили такие мелочи. Выбравшись из палаты, прячась и сжимая в руках заветный пропуск в лифт, он вообще не думал о чём-то столь приземлённом, как одежда, и рванул в чём был. Теперь же, по счастливому стечению обстоятельств, заданный вопрос давал время, чтобы смириться с мыслью, что Гоуст правда потащит его на крышу. Одного вопроса тут явно мало. И кроме вопросов, кажется, не хватало ещё хотя бы и пары слоев одежды.              Гоуст отодвинулся и оглядел Соупа с головы до ног: тот был в той самой крапчатой больничной хрени, которая распахивается на спине, оголяя пятую точку в любой непонятной ситуации.              — Я и так не по погоде, — добавляет Джон.              А Гоуст думал лишь о том, как, вытаскивая МакТавиша на крышу, будет демонстрировать его зад в окна находящейся неподалёку высотки. Если там засел снайпер, то умрёт он от смеха. Гоуст, конечно, был не против такого расклада. Но помимо снайпера в здании находилась бы сотня-другая гражданских, массовых смертей которых в их работе нужно избегать. Вариантов решения прогнозируемого эксцесса было не много. Саймон вздохнул и чуть не начал массировать виски. Недолго думая, он стянул с себя куртку.       Взявшись за рукава, Гоуст перекинул её Соупу за спину и привычно, по-лейтенантски скомандовал:              — Руки.              Застряв взглядом на кобуре с пистолетом и парой ножей, Джон инстинктивно, но как-то нелепо и резко взмыл ладонями вверх, чуть не врезав Гоусту по челюсти, и неподвижно остался в таком положении, словно держался за воздух перед собой, как за спасательный круг. Гоуст на его памяти не часто выносил огнестрел за пределы базы. Значит, ситуация вынуждала. Тем паче странно выглядела эта уступка. Как исполнение предсмертной воли.              — Только быстро, — отрезал Гоуст, сосредоточенно завязывая из рукавов двойной узел на поясе Джона. В теории его курткой можно было бы укрыть Джона с головой, вот только возиться теперь с собственно-вязанными узлами Гоусту было лень. А весь этот цирк и так порядком затягивался.       — Знаешь, я бы сказал, что это — чертовски мило, — Соуп улыбнулся, наблюдая за внимательным взглядом, которым Гоуст сканировал его, видимо, на предмет «брешей». — Если бы не ты, — он ткнул пальцем рукоять «глока», — и не это.              Гоуст опускает взгляд вслед за рукой Соупа. Ещё раз думает над тем, какого чёрта собирается делать и, воздержавшись от комментариев, смахивает с головы капюшон.              — Да ты — гений маскировки, — язвит Соуп, когда Гоуст нахлобучивает ему на голову свою кепку, чуть не сдвинув к чертям все повязки.              Гоуст что-то ворчит, скрипит зубами — угрожает — и под неразборчивые проклятья тянет козырёк Соупу на нос, как можно ниже. Да уж, «маскировка». Он сам себя не понимает, и это хуже всего. Его действия расходятся со здравым смыслом и ставят на кон всё, к чему он терпеливо — и не очень — шёл последние полгода. В голове полнейшая неразбериха, пока тело лихо исполняет собственный план, видимо, по устранению МакТавиша.              Едва Джон успевает поправить кепку и проверить бинты на голове, Гоуст садится и дёргает его за ноги, заставляя податься ближе, почти вплотную.              Но сам оцепенело замирает, когда чувствует аккуратное прикосновение рук на плечах, спиной — тепло чужого тела, совсем невесомое, будто Джон боится доставить ощутимый дискомфорт. Впервые за всё время их знакомства. И это Саймона почему-то веселит. Чёрт знает что, честное слово. Как американские горки, которые они с Соупом, кажется, оба ненавидят.              — Крепче, Джонни, — он слегка заваливается назад, заставляя Соупа прижаться теснее и, как испуганного кота, вцепиться в плечи. — Я не кусаюсь.       — Ага, ты сразу того, — Джон шумно сглатывает, — ножичком. Я ж тебя знаю.              Гоуст наклоняется и без предупреждения поднимается на ноги.              С рывком чужого тела у Джона ухает под рёбрами, стучит в висках и, кажется, скачет давление. Ощущения были как на американских горках, которые он терпеть не мог. Но это был Гоуст. Значит, жаловаться — себе дороже. Просто стисни зубы, терпи и больше не соглашайся.       Гоуст едва ли замечает его вес, и Джон впервые на самом деле серьёзно задумывается, что от его уверенных ста восьмидесяти пяти фунтов остались жалкие и сухощавые две трети. И даже если он пытался, то больше десяти фунтов набрать за неделю не получилось. Отсюда повышенная мерзлявость и утомляемость.              А вот Гоуст, чёрт бы его дери, был в лучшей форме. Мощный, крепкий и горячий, как какой-нибудь Разрушитель из комиксов Marvel; натурально пылал огнём, как та ебучая железяка или костёр, в который от души ливанули керосина. Соуп чувствовал жар даже сквозь толстовку и то мизерное расстояние, что пытался создать между их телами, гложимый мыслью, что доставляет одни только проблемы. Руки старался не распускать, не совать туда, где их могут оторвать, потому что пиздец и так постепенно обретал феерические масштабы. Трогать лейтенанта за шею или обхватывать спереди Соуп не решился. Мало ли среагирует, как на захват.              Гоуст невозмутимо поднимался по лестнице, сотрясая под собой надсадно всхлипывающие металлическим скрежетом ступени и только теснее заваливал Джона на себя, когда тот не в тему ёрзал за спиной. Он был пугающе лёгким, а его отстранённое молчание давило на плечи похуже тела, и Гоуст стал допускать мысль, что даже в глазах Соупа вытворяет какое-то безумие. Звук собственных шагов казался ему траурным колоколом для человека, идущего на эшафот. Всё ощущалось нереальным. Он поднимался целую вечность и вечность слушал собственное сердце, дрожащее металлом под подошвами ботинок. Вместе со скручивающим желудок напряжением странно было чувствовать мягкость и какое-то издевательское удовлетворение от того, как МакТавиш пыхтит у него над ухом и всеми силами, но так безрезультатно пытается оставить между ними хоть какой-то намёк на расстояние.       Гоуст усмехается.              Джона эта тихая насмешка настораживает. Он ничерта не чувствовал, но был уверен, что Гоуст без зазрения совести — а во многом и потому что на его лице находится всегда-скрывающая-эмоции-маска — лапает его ноги. Эта мысль занимала его все семь ступеней, и он даже не заметил, как миновав дверь, они и правда оказались на улице; в холоде порывов северного ветра, в пыли, мечущейся вокруг воды.              Гоуст вынырнул из-под козырька и, сделав ещё два шага, остановился так, чтобы скрыть их присутствие за техническими шкафами для окон высотки неподалёку. За их спинами, подтягиваемая доводчиком, хлопнула дверь.              Это был ливень. Тот самый настоящий ливень, который Соуп материл и проклинал, оказываясь из-за него по колено в дерьме на каком-нибудь задании. Тот самый, что хлестал в лицо и заливал за шиворот кубометры холодной воды. Тот самый. Самый приятный и самый желанный в его жизни ливень. Наравне с ним в лицо бьёт тяжёлый, настолько сильный ветер, что Соуп едва ли не в последний момент придерживает на голове кепку.              — Джонни! — Рявкает Гоуст, с трудом удержав равновесие. — Не вертись, твою мать.              Соуп будто не слышит, оживает, цепляется за плечи Гоуста и запрокидывает голову, обращая лицо к тяжёлому, низкому и серому небу, тучи на котором плывут быстрее, чем можно придумать для них подходящую форму. Он прикрывает глаза и вслушивается в поглощающие его звуки погоды и промокшего до нитки города.              Не сказать, что Соуп любил Лондон. И никому бы он не признался, что с течением лет просто привык к нему. Но он влюбился. С оглушающим звуком дождя, что как обухом ударил по ушам, с воем сирены машины скорой где-то совсем рядом и отголоском грозы с окраины. Джон противоречиво влюблялся в ненавистный ему город и думал о том, что в этой жизни ещё можно найти смысл. Просто сделать это будет очень и очень сложно.              Они вымокли моментально. Но Соуп не думал об этом, а Гоуст, наверное, и подавно. Это неважно. Как и то, насколько близко они друг к другу, и то, что вся ситуация походит на сопливенькое проходное кино, в типичном сценарии которого следует что-то неизбежно романтическое. Соуп не собирался провоцировать Гоуста. Не хотел лезть под кожу, под маску только потому, что ситуация позволяет. Разве что совсем чуть-чуть… когда вместо ворота толстовки под пальцами вдруг оказывается жар кожи и напряжённые мышцы, Джон не может отказать себе в прикосновении.              Гоуст позволял себя касаться. Наглость МакТавиша не была сейчас главной проблемой. Что-то было не так… Что-то с Соупом. Шестое чувство подсказывало Гоусту, что дело не в прогулке и свежем воздухе. Не только в них. В движениях, во взгляде и прикосновении, которым Джон будто спрашивал разрешение, прежде чем сделать, Гоустово нутро чувствовало страшное; склизкое и мерзкое чувство, что он упускает нечто важное. А что именно, разглядеть не может. И плюнуть бы?.. Но то, что оказалось право насчёт Соловьёва, не могло обмануть его сейчас…              Гоуст дёргается и резко оглядывается по сторонам, будто забыв, какого чёрта он делает на крыше. Но забыл он только про осторожность, а «какого чёрта» — и вовсе не знал.              — И что это?              Соуп моргает пару раз, жмурится; холодная вода неприятно режет глаза. За шумом дождя он едва слышал вопрос. Вокруг инженерные коммуникации, закованные в железные клетки кондиционеры и аппаратурные шкафы, по которым дождь барабанит со всей злобной дури, перебивая любые слова.              — Что именно? — выпрямляясь, со всей простотой спрашивает Джон. Его взгляд по-прежнему жадно изучает небо и тучи, каждый их завиток и серость, крыши домов под плотным полотном влажного холода, и даже дрожащие в лужах отражения.              Гоуст молчит, потому что не видит смысла перефразировать вопрос. Соуп едва касается его шеи и спокойно поясняет:              — Прихоть.              Гоуст хмыкает.              — Не катит, да?       — Да.              Соуп усмехается, наблюдая короткий кивок. Отвечает упрямо:              — Я просто хотел на воздух.              И Гоуст всё равно молчит. Ответ его не устраивает, но он не настаивает, если это личное.              Он мотает головой, пытаясь сбросить с ресниц тяжёлые капли и щурится, когда глаза болезненно раздражает вода. Она давно течёт под толстовку, под которой вымокла футболка, облепляя холодом тело. Балаклава слишком мокрая, чтобы игнорировать стянувшееся хрипом затруднившееся дыхание. Но он только переступает с ноги на ногу, чувствуя, как в ботинках накапливается холод, и терпеливо подтягивает Соупа на себя, когда тот снова запрокидывает голову, смещая центр тяжести.              Гоуст не понимал этой меланхолии. Ему хватило какой-то другой жизни, чтобы разучиться страдать в этой. Но он хотел сделать что-то для Джона, раз уж разрешил себе влезть в его жизнь. Он ищет слова, облизывает губы, пробует на вкус собственную нерешительность и дождевую воду. Безвкусные. Ну, и на кой чёрт?.. Но, запретив себе отступать, он в какой-то жестокой безысходности впивается пальцами в ноги Джона и заставляет себя открыть рот.              — Соуп. — Джон заметно напрягается. Не от голоса — он мягкий, насколько голос Гоуста вообще может быть мягким. От собственного позывного, который так болезненно звенит в ушах. — В чём дело?              Гоуст чувствует, как чужие пальцы впиваются в плечи через ткань толстовки. В кожу, в мышцы. Почти плавят, почти до костей. Как мучительно проникающие под кожу спицы, обжигающе холодные, они рвали волокна мышц и прочность сухожилий. Собственные слова никак не могли исчезнуть, стучали в голове, ползли липкие, тягучие, не давая сглотнуть, как забитая кровью носоглотка. По смещению веса за спиной Гоуст понимает, что Джон вернулся в правильное положение и теперь сверлит взглядом его затылок и шею, именно там, где сильнее всего ощущается скользящая по коже вода.              — Это случилось снова, — спокойно признаётся Джон. — На МРТ. Представь, просто МРТ, а я… думал, что умираю.              Всё было в воде. Всё было ей. И любое чувство обособленности низводилось до абсолютной, вопиющей близости, и Гоуст вдруг осознал, что всё его тело подчинено Джону. Его рукам, любому движению мышц и прикосновению, каждому слову, проникающему внутрь с упорством пули. Его тело — струна и взведённый до предела механизм, в котором дрожит отчаянное нетерпение, и весь он ждёт малейшего повода, чтобы сорваться с места; чтобы последовать приказу или защитить.              — Я чувствовал себя так, будто мою голову отделили от тела и засунули в блендер. Потом понял, что оказался в тоннеле. Меня рвало на части. В плену звуков, света и тени я сходил с ума часами, пока здесь, как оказалось, прошло всего несколько секунд. Но даже этой пары секунд мне хватило, чтобы понять, что я не хочу туда возвращаться. И сюда тоже. Поэтому в какой-то момент… после… я и правда подумал, что хочу умереть. Что так и сделаю, если поход сюда ничего не изменит.              Гоуст всегда его слушал. Но никогда это не было так тяжело. Слушал, даже если делал вид, что нет. А МакТавиш разговаривал, даже если считал, что в этом нет никакого смысла. Наверное, в этом и была искра их взаимодействия. В их сложных взаимоотношениях всегда была иллюзия. Иллюзия того, будто им нет дела, что творится внутри у другого. Они создали её для других и для самих себя. В этот обман было легко верить, когда жизнь, не спотыкаясь, несла их через дни и месяцы тяжёлой работы, пока они делали вид, что не созданы для того, что не вписывается в параграфы Устава.              Когда Гоуст понял, что не против того чувства, что с невысказанным жгло ему нутро, жизнь снова пронеслась у него перед носом. Переломала кости, вывернула наружу не только внутренности и чувства, но теперь и страхи, с которыми невыносимо было оставаться один на один; для борьбы с которыми уже нужен был кто-то другой. Ни ему одному.              — Знаю, — Гоуст попытался вспомнить, каково это было с ним. — Иногда это кажется единственным выходом.              Конечно же, Гоуст знает. Он знает всё, что угодно. И даже больше. Даже то, с чем ни разу не имел дела, но делает морду кирпичом под уверенное «знаю». Он знает Смерть. Он с ней на «ты» и таких, как Соуп, видит за милю. И предусмотрительно обходит за две, потому что это не его ума дело и не его проблемы.              Соуп в недоумении и даже не замечает, что растущая в нём злость запуталась в собственных умозаключениях. Он зажимается; пальцы сильнее впиваются в чужое тело, плечи округляются, делая его силуэт на спине Гоуста ещё более смазанным за стеной проливного дождя.              Гоуст понял, в чём дело. Он узнал этот взгляд; увидел глаза, так похожие на свои собственные в тех рисунках, в отражении, в прошлом. Он боялся этих глаз; узнал тьму, что поглощала мир вокруг, стоило остановиться и задуматься. Он сам поддался ей однажды, когда, проявив трусость, оставил в своей жизни только месть, ненависть и отвращение к самому себе. Именно от этого он упорно хотел спасти Джона; взять на себя всю грязную работу, потому что свыкся, что только в этом полезен. Гоуст хочет стать тем, кто способен удержать и спасти. Там, у самого дна, за секунды до неминуемой гибели.              — …уходим? — то ли вопрос, то ли приказ. Какая-то часть тела дёргается, но весь он остаётся стоять на месте, будто ботинки крепко приклеены к полу.       — Подожди.              И Гоуст ждёт.              Несмотря на утреннее ощущение бессилия, он не чувствовал себя уставшим. Держать за спиной время от времени барахтающегося, но всё же заметно полегчавшего МакТавиша было не в тягость. Разве что приходилось следить, чтобы тот не выскользнул из рук будто рыба, и он почти панически прижимал его к себе. Ощущение тепла немного успокаивало, и пока мозг сходил с ума без движения, тело было терпеливо, внимательно и отзывчиво. В этой близости не было ни дискомфорта, ни неловкости, но Гоуст постепенно терял терпение за непониманием обоснованности такого риска.              — Заканчивай с этим.       — Мне не холодно, — но в спине, как струна дрожит слабость. Он уже вымотан и всё ещё не собран после дозы успокоительного. Пограничное состояние с перспективой в месяцы.              Гоуст не может его понять.              — Ты…              Или может?..              —…и правда, хотел вот так сдохнуть? — И Соуп переводит обалдевший взгляд на затылок Гоуста.       — Отвали.       — Не дай этому инциденту сломать тебя.       — Ты хоть понимаешь…              Но Гоуст перебивает:              — Ты не из тех, кто живёт работой.       — Я несколько лет жил на грёбаной работе. И теперь это определило моё дальнейшее существование.       — Да, так бывает с кем-то вроде нас. Но ты можешь вернуться домой. В этом нет ничего плохого.              Естественно, домой. Естественно, к родным. Потому что по сути сам Гоуст ему никто. Джону нужно научиться принимать своё тело и новое шаткое состояние, и для расширенного курса взаимной психотерапевтической помощи у них нет ни сил, ни времени. Оба сломаны и совсем ещё плохо знают друг друга, чтобы рассчитывать на сложную безоговорочную поддержку. Пока что. Первое время будет тяжело. Но Гоуст надеется, что они смогут видеться.              Джон не чувствует от этих слов ни мерзопакостной злости, ни удушающего его разочарования. Они просто были. Висели в воздухе, как тяжёлые тучи, и даже капли дождя не способны были пригвоздить их к крыше. И внутри не было ничего, кроме фактически произнесённых слов, к которым он не испытывал внятного эмоционального отклика.              — Ага, спасибо. Уже вижу, как успел сторчаться, чтобы заглушить скуку и боли.       — Думаешь, это единственное, что тебя ждёт?              Сказать прямо, что сам он тоже будет ждать, Гоусту совесть не позволяет.              — Начну с чего попроще. А там, кто знает, к чему душа ляжет, — безразлично бросает Джон.       — Давишь на жалость?       — Было бы кому, эл-ти, — усмехается Джон, невольно пропуская изнутри горькое сожаление.              Гоуст понимал, что когда мир летит под откос, легче смириться и следовать этому притяжению, чем сопротивляться и вырывать себе ногти в попытке зацепиться хоть за что-то.              — А твоя семья?.. Ты хотел, чтобы они знали. Так в чём дело?       — Знали, — обозначает очевидное Джон. — Они просто должны были знать, что я жив. Я не хочу, чтобы они нянчились со мной, будто мне три.       — Это правда жизни.       — Это неудобная правда. Моя сестра живёт в другом городе. У неё семья и… они хотели завести ребёнка. А родители… у них своих проблем хватает.       — Говоришь так, будто они вышвырнут тебя вон, стоит только заявиться на порог.       — Нет конечно. Они замечательные. Но из-за моей работы всегда были определённые сложности, а тут… такое.              Соуп мало рассказывал о семье и уж тем более никогда — проблемы и дрязги, и в тот день Гоуст знакомился с его родителями, не имея совершенно никакой базы знаний. Для него они были просто убитыми горем людьми. Семья Джона выглядела плохо; ещё хуже, когда им сообщили, что тело уже кремировали. Это были вынужденные и неприятные меры, за которыми последовала череда недопониманий.              — В тот день… — Гоуст осекается, но толку в этом уже не много, — они… отказались развеять прах.       — А Лотти?..              Гоуст поворачивает голову, немного хмурится, давая понять, что не понимает, о ком речь.              — Моя сестра. Шарлотта, — Соуп даже встряхивает Гоуста за плечо.       — Прайс сказал, она отказалась в последний момент.              Казалось, слова не должны были задеть за живое: похороны не настоящие, прах — липовый, и даже будь он действительно мёртв, не было бы разницы — по ветру или в землю. Но как известно, искренность вокруг лжи становится самой показательной, а потом настолько сакральной, что никто не интересуется, как же так произошло. Никто, кроме Гоуста.              — Это всё мама, — уверенно заявляет Джон, всё ещё потряхивая Гоуста. — Точно тебе говорю.       — Ты говоришь: «они замечательные». Но, исходя из всего, что я видел, это весьма ошибочная характеристика.       — Это… последствия, которые ты так любишь. Когда-то давно, после тяжёлого ранения и трёх месяцев в госпитале, я сказал, что если умру, то хочу остаться в памяти человеком, а не местом и тем более какой-то беспонтовой плитой.              Гоуст даже проникся и подумал, что такая идея вполне имела право на существование в голове Соупа.              — Мама не оценила. Мы поругались, — он издал непонятный звук, похожий на скрип. — И без того натянутые отношения стали ещё более непростыми.              Это было самое простое объяснение, оправдывающее их решение. О том, насколько его слова не понравились матери Джон не рассказал даже сестре. В этом не было смысла, потому что сказанное казалось несбыточно далёким, и они больше не касались этой темы в те редкие дни, когда он бывал дома.              — Не мне судить, но это не нормально.       — А нехрен было мне похороны устраивать, — Соуп даже позволил себе ударить его в плечо.              Гоуст всё равно не понимал всей ситуации. Какая разница?.. Ну да, кремация. Ну и что?.. Но внутри остался неприятный осадок, будто ничего не делая, он умудрился что-то да испоганить.              Сам он никогда не задумывался о своей могиле; ни смысла, ни толку. Одной ему уже хватило однажды, чтобы искоренить из головы философские мысли о загробной жизни. Ничего, кроме факта смерти, нет. Кости, черви, тьма или прах в холодной урне. Не более. Могилы нужны тем, кто остаётся после живых, мертвецам до них дела нет.              По правде говоря, Гоуст едва ли осознал всю ситуацию, когда Прайс сказал, что на утёс они едут только втроём. Теперь же всё вставало на свои места: кремация противоречила убеждениям семьи Джона, и поэтому те отказались развеивать прах, оставив «последнюю волю» тем, кто сможет её исполнить.              Гоуст вдруг задумался: стал бы Джонни местом, если бы его прах и правда развеяли с того утёса? Наверное, нет. По крайней мере, для Гоуста тот край был местом, никак с Джоном не ассоциирующимся, ему не подходящим и оттого чужим. Он был бы слишком труднодоступным, чтобы думать о нём только там. И да, к чёрту Шотландию.              Саймон искал в своей голове слова, которые были бы уместны здесь и сейчас, после сложных слов о доме, семье и подразумевающейся бесполезности жизни, на которую Джон обречён, но не решался сказать хоть что-то. Ляпни он, что готов остаться рядом на всю оставшуюся жизнь, Джонни бы непременно высмеял его за наивность или счёл такие слова очередной «в стиле» поганой шуткой. Да и не хотел Гоуст обещать того, чего не мог гарантировать. Если только его жизнь не окончилась бы сегодняшним днём. Он был уверен только в том, что не может предложить ничего, кроме того, что у него есть сейчас: потрёпанная квартира на окраине, ночные кошмары и пара дней отпуска между затяжными миссиями. Катастрофически мало по сравнению с тем, как часто его не будет рядом.              Гоуст никогда не думал что-то менять, потому что его непривлекательный внутренний мир смердел пеплом, а руки пахли кровью. Он никогда не смотрел в будущее, будто оно у него большое и светлое, такое, в котором без опасений и сносок рядом с ним кто-то есть. Но даже так оно неумолимо приближалось к нему, как огромный дикий зверь, уже наметивший цель на охоте; само время заставляло его меняться, адаптироваться, впускать людей и даже их физически ощутимое тепло, с которым сложно было расстаться.              Джон был этим теплом. Даже когда вокруг свирепствовал холод и дождь, а внутри постепенно отмирало живое, Гоуст неосознанно держался его, будто Джон и правда мог что-то изменить. Пальцы цеплялись за него с такой силой, что он мог ручаться — в голове плотно засела мысль: хорошо, что Джон не чувствует.              Он стоял там и будто видел себя со стороны, и ему становилось тошно: огромный, неповоротливый внешне, он искал мягкость, пока ногти оставляли следы на чужой коже. Он чувствовал себя странно, взволнованно и в то же время дико от мысли, что рот будто зашили плотным стежком. Где-то внутри потрескивала глупая злость на себя самого; она трещала, как сухие ветки в костре, разнося бурю кровожадных искр, которые, несмотря ни на что, не были способны сжечь то живое, что билось внутри.              — Джонни.       — Что?       — Я хочу помочь.              В реальность Гоуст возвращается почти инстинктивно, и мысли об удачном моменте отходят на второй план. Он замирает; ему кажется, что за шумом дождя скрывается что-то иное, не природное, а вполне механическое — вертолетные лопасти над самой крышей здания. Он оглядывается по сторонам, но видит только стеной окружившую их воду, за которой сложно разглядеть даже силуэты соседних домов.              Когда МакТавиш зовёт его, Гоуст больше не медлит:              — Уходим, — приказ. В том числе самому себе. И, отклеившись, Саймон направляется к выходу, не дожидаясь ответа.              Дождь продолжает следовать за ними даже в помещение, в истончающийся проём двери и до последнего рвётся мокрой пылью, а в наступившей тишине продолжает постукивать, соскальзывая с их тел и разбиваясь о ступени лестницы.              — На сегодня всё? — Соуп улыбается, благодарный за разговор и своеобразную прогулку, пусть они и вымокли, как воробьи. Так даже забавнее.       — Всё, — но Гоуст мрачен, и что-то подсказывает Джону, что таких дней, как сегодня, в ближайшее время не повторится.              Они спускаются по лестнице. Не теряя времени, Гоуст одним движением поправляет кресло и, терпеливо ожидая, помогает Джону сесть. Его движения сухие, ломаные, местами механические и даже излишне громкие, как у заржавевшей игрушки с заводным механизмом, и Соуп упорно ждёт момента, когда он вдруг остановится — неловкая пауза в рваных движениях: Гоуст опускается перед ним на колено, чтобы поставить его ноги на подножку кресла.              — Выглядишь так, будто у нас проблемы, — Соуп, естественно, всё замечает.              Имел ли он ввиду проблемы между ними двумя или те, что могут случиться со всеми в ближайшем будущем, неважно. Если проблемы есть, то они в любом случае будут влиять на здравомыслие, и пострадает либо одно, либо другое. Но весь дальнейший разговор зависел теперь только от выбора Гоуста.              — Кажется, я говорил: Макаров объявился, — и его выбор кажется очевиден. В такой ситуации невозможно выбирать иначе, потому что, не убери они Макарова, всё остальное не имеет значения. — И уже… прибавил нам работы.              Гоуст медлит; внимательно наблюдает, как под пальцами, под холодной кожей на ноге Джона слабо пульсирует артерия. Он вдруг понимает, что растерян и не знает, может ли делиться с Соупом информацией. Точнее, по Уставу он не имел права этого делать, потому что с Джона сняли уровень допуска.              — Значит, дело за малым — прикончить ублюдка?       — Да, — едва кивая, соглашается Гоуст. — Хочу отомстить.              Он не поднимает головы. Его руки по-прежнему касаются ног Джона, но пальцы вокруг лодыжки сжимаются всё сильнее.              — Ну, в этом ты хорош, — похвала режет слух.              Особенно сейчас. Потому что Саймон не верит. Он правда не верит, что Джону придётся жить с этим всю оставшуюся жизнь. Не верит и тому, что готов сделать собственный выбор. Несмотря ни на что.       Не поведя и бровью, Джон улыбается ему, заставляя опустошённо убрать руки и пристыдить себя за глупую проверку — оставленные на коже красновато-серые следы от собственных ногтей.              — Рассчитываю на тебя, эл-ти.       Гоусту остаётся полько повиноваться, сделать выбор и поверить.