Ты правда настоящий?

Время перевалило за полночь. Фёдор сразу понял это по едва доносящимся с первого этажа звукам часов. Все жители дома давным-давно спали и наверняка видели прекрасные сны. Но только не Достоевский. Он не мог спать. Ждал, прислушивался к звукам в надежде как можно быстрее услышать бой часов с нижнего этажа, так как в комнате их не было, а слоняться по коридорам небезопасно – поймают и отправят в кровать уже без шансов покинуть комнату до утра. Так что оставалось лишь неспешно читать очередную книгу, забравшись под одеяло и отвернувшись к обшарпанной стенке, дабы не мешать тусклым светом фонарика соседям по комнате. Книга, к слову, была ужасна. В здешней библиотеке практически не осталось, нетронутых руками Достоевского, книг. Приходилось довольствоваться тем, что было. В данном случае: плохим авторским слогом, примитивным сюжетом и ожидаемыми сюжетными поворотами. До этого Фёдор читал детские рассказы про девочку-детектива, что помогала своим знакомым находить ответы на различные «загадочные» события – и то интереснее было. Классики на полках практически не было. Быть может, оно и правильно, в этом приюте количество детей превышало количество подростков старше пятнадцати. Жаль, что Фёдору уже семнадцать. Из-за все подавляющей скуки хотелось спать. Однако Фёдор думает... Точнее, нет, он уверен – в скором времени раздастся стук в дверь. Так происходит каждую ночь за исключением понедельника и пятницы, так как в эти дни приют изволит посещать сам директор. Сегодня только четверг. И если за день для Фёдора в приюте происходит мало интересного, то после полуночи всё становится иначе. У него появляется... «друг». Ну, конечно он есть и в другое время, но... пообщаться с ним удаётся только ночью. Весьма обидно, учитывая, что живёт этот полуночник в соседней комнате. Ещё в первую встречу «друг» объяснил свой образ жизни достаточно банальным образом: болеет, боится заразить остальных, поэтому живёт отдельно ото всех. По той же причине не выходит днём. Чем и почему болеет, «друг» так и не сказал. Достоевский оказался прав. Буквально через несколько минут праздного лежания на кровати, послышался скрип открывающейся двери соседней комнаты. Потом несколько секунд гробовой тишины, затем едва слышный стук. Сперва один, совсем тихий, за ним ещё два, чуть побыстрее и погромче. Фёдор поспешно отложил книгу в сторону, даже не потрудившись оставить закладку, и мельком оглядывая спящих сожителей. Помимо него в комнате жили ещё два парня примерно одного с ним возраста: Николай и Сигма. Хорошие ребята. Фёдор быстро с ними поладил, если так вообще можно сказать, учитывая, что первым на контакт пошёл именно Николай. Сигма, как и Достоевский, просто... Просто не смогли убежать. Убедившись, что никто не проснулся, он поспешно выбрался из-под одеяла. Ноги сами нашарили старые резиновые тапочки, руки аккуратно стащили со стула, служившего тумбочкой, потрёпанное годами пальто. И вот, Фёдор уже старается как можно тише покинуть комнату, параллельно накидывая на плечи теплый элемент одежды. Были ли проблемы с терморегулированием у Фёдора всегда или же он просто не помнит того времени, когда они отсутствовали, оставалось загадкой. Так что плащ, изначально позиционировавшийся как уличная одежда, быстро был переквалифицирован в домашниюю. Дверь за спиной захлопнулась от сквозняка, заставляя Достоевского поморщится от довольно громкого, для такого часа, звука. — Сколько же от тебя шуму! Наверняка весь дом перебудил. – цокнув языком, с наигранным возмущением произнёс ночной гость. — Готов поспорить, что именно из-за твоей скрипящей двери нас и поймают. – чуть отойдя от собственной комнаты и усмехнувшись, впол голоса произнёс Достоевский. Было забавно слушать театральные возмущения «друга», помня, как тот ещё неделю назад поднял на уши весь дом при попытке достать запрятанную на кухне упаковку кислых конфет, в результате роняя половину железных кастрюль на пол. — Хорошо, в следующий раз первым делом отправимся на поиски ключей от гаража. – задумчиво начал собеседник – Там наверняка найдётся чем смазать дверные петли. О! А ещё там стоит старый мотоцикл Коё-сан! Она конечно оставила его в подарок Чуе, но ему ещё полтора года до совершеннолетия, так что можно забирать. Перегоним куда-нибудь на окраину города, спрячем, а потом... — Дазай... – попытался остановить безумный поток мыслей парня, Фёдор. — Только не говори, что в твоей «особенной» книжке написано, что одалживать ключи от гаража и брать мотоцикл покататься является грехом. – Осаму скорчил недовольную мину, скрещивая руки на груди. — Нет, про ключи от гаража в Евангелии нет ни слова. – ответил Фёдор, улыбнувшись. Достоевский плохо умел улыбаться. Он знает, что его улыбка выглядит неискренне, но что поделать? По-другому Фёдор не умел. Смотря на то, как Дазай легко и просто пользуется всеми возможностями своих лицевых мышц, Достоевскому хотелось научиться также. Только вот, сколько ни пытайся, на Фёдора всё равно поглядывали с недоверием при попытке казаться весёлым, грустным, да хоть каким кроме привычного ему безразличния. Обменявшись ещё парой фраз, парни молча переглянулись, пытаясь определить свой дальнейший маршрут. Взгляд Достоевского скользнул в сторону лестницы, после сразу же возвращаясь к лицу Осаму. На первом этаже сейчас никого нет, можно спокойно посидеть на кухне, никого не разбудив. Брови второго едва заметно нахмурились, а взгляд карих глаз устремился в совершенно противоположную сторону. Чердак значит. Там определённо интересней: куча старых настольных игр, интересных для изучения предметов, а что и того лучше – там были книги. Они в разы интересней, чем те, что пылились на первом этаже. Вроде Дазай как-то упоминал, что это личная коллекция зама директора прияюта, Мори Огая. Старик явно не собирался делиться своими книгами по медицине и психологии с воспитанниками. Но ведь не пойман – не вор, верно? Раньше на чердаке даже был старый сломанный телевизор, который Достоевский с Осаму умудрились починить! Правда, в один прекрасный день он почему-то переместился на первый этаж и стал общим достоянием. Взгляд тёмно-фиолетовых глаз так и осьавался на Осаму. Дазай выглядел как и всегда: растрёпанные, спутанные каштановые волосы, наспех надетая помятая чёрная футболка и такого же цвета штаны. Ноги босые, даже носков нет. Явно не самое лучшее решение, учитывая насколько в здании холодный пол. Что сразу бросалось в глаза – бинты на руках. Не то чтобы обычно их там не было, нет. Просто сегодня они были до неприличия грязными. Как посмотришь, так сразу думается, что все раны под ними уже давно загноились от такого халатного отношения. Фёдор знал, что скрывается под бинтами. По крайней мере, был в этом уверен, особенно после того, как пару раз во время разговора у Осаму начинали кровоточить раны под этими самыми бинтами. Причём происходило это до ужаса часто. Будто ранам не дают зажить вовсе, каждый день вновь и вновь кроша в мясо один и тот же участок плоти. — Тебе бы бенты сменить. – спустя пару секунд молчания лаконично произнёс Фёдор, легко приподнимая правую руку Осаму и проводя пальцами по грязным бинтам. — А? – Дазай тут же принялся осматривать свои руки, будто бы до этого не замечал проблемы – Боже-боже, действительно пора бы. Завтра этим обязательно займусь. – Руку не отдёргивает, ждёт пока Достоевский сам отпустит израненную конечность. Ждёт ли? Какое пренебрежительное отношение к собственной жизни, дарованной свыше. Без лишних объяснений, Фёдор аккуратно переместил свои руки на кисти рук Дазая, обхватывая их и увлекая шатена в сторону лестницы, ведущей на чердак. Подняться туда без шума было той ещё задачей. Трухлявые деревянные ступеньки ужасно скрипели под ногами. Оставалось только надеяться, что никто не решит выйти из своей комнаты на поиски источника звука. По прибытию на место назначения, Достоевский поспешно полез в один из многочисленных шкафчиков, доставая оттуда аптечку. Они с Осаму довольно часто захаживали сюда в отличие от других жильцов приюта. Многие вещи, необходимые для проживания на грязном, пыльном и, конечно же, опасном чердаке, тут уже давно появились. Например: большая бутылка коллы, не внушающие доверия сухарики, баскетбольный мяч и медикаменты. Из всего перечисленного, сам Фёдор принёс только аптечку. — Как день прошёл? – следя за каждым движением рук Достоевского, поинтересовался Осаму. Дазай выглядел всё так же непринуждённо, только карие глаза выдавали лёгкую тревогу от столь неожиданной заботы со стороны Фёдора. На мгновение Достоевский замер. Довольно... Необычный вопрос. Пару недель назад, сидя ночью на кухне, Дазай предложил Фёдору сыграть в одну простую игру. По правилам, парни в течении вечера задавали по очереди друг другу по три вопроса. Ответы на два из которых являлись ложью, а оставшийся – правдой. Перед тем, как разойтись по комнатам, каждому нужно угадать какой из ответов собеседника являлся правдивым. Незамысловатая игра, ставшая уже чуть ли не традиционной для посиделок Осаму и Фёдора. Чтобы сделать игру интересней, парни договорились не задавать вопросов, ответ на которые будет очевиден. Напимер: спрашивать имя или возраст собеседника. Однако сегодняшние вопросы несколько отличались, хоть ответы на них и могли быть очевидны, это отнюдь не так. — Неплохо. – Фёдор достал из аптечки перекись и остатки бинтов. Кажется, совсем недавно их было на порядок больше. – Драки за телевизор всё продолжаются. На этот раз в пользу Куникиды. Он таки составил расписание пользования телевизором. Даже меня включил в список, хотя не то чтобы мне так уж нужен этот ящик. Однако... Доппо настоял, что всё должно быть по-честному. – Сев напротив Осаму, в пол голоса рассказывал Достоевский. – Правда, тебя в расписание всё равно не включили. — Хах, – Осаму замялся. Всего на секунду, но этого хватило, чтобы Фёдор смог уловить некоторые изменения в эмоциях собеседника – вот вам и демократия! Никакой справедливости. – драматично произнёс шатен, трагично закрывая глаза свободной рукой и наконец отвлекаясь от наблюдения за действиями Фёдора, что уже принялся неспешно разматывать старые бинты. – При встрече обязательно передам Куникидушке какой же он жёстокий. Или записку подкину. О, или лучше я напишу, а ты подкинешь! Его наверняка по-прежнему днём в доме не бывает. Можно будет вообще на него порчу навести. Осталось только добыть волос, соль и пару карт Таро. Достоевский лишь ухмыльнулся на предложение Осаму, скептически посмотрев на того из-подлобья. В какой раз Фёдор отмечал для себя, что Дазай очень красив. Несмотря на бесконечные глупые шутки и сумасшедшие идеи, что порой вводили Достоевского в ступор. Была у Осаму какая-то своя... неповторимая эстетика? Она заставляла Достоевского из раза в раз с трепетом смотреть на Дазая, рассматривая каждую частичку его образа. Грязные бинты наконец отправились в мусорное ведро, а раны, чудом не загноившиеся, обработаны перекисью. Осталось сделать перевязку и дело сделано. С этими мыслями внимание Достоевского вернулось к внезапно замолчавшеиу Дазай. Подняв глаза, Фёдор вздрогнул от неожиданности. Дазай, наклонившись чуть ли не вплотную к лицу Достоевского, внимательно рассматривал последнего, будто пытаясь что-то отыскать в знакомых чертах. — Ты не высыпаешься. – Дазай едва ощутимо дотронулся до щеки Фёдора, большим пальцем проводя под потемневшей от недосыпа коже под глазом. В целом: вид у Фёдора был весьма потрёпанный: нижняя губа явно была недавно разбита, на плече виднелся небольшой синяк, глаза чернющие... Уже вызывает беспокойство, это ещё не говоря про излишнюю худобу и общее состояние здоровья Достоевского. Временами Осаму хотелось просто схватить Фёдора, вырубить, затащить на кухню, а там, привязав к стулу накормить. – Может, возьмём небольшой перерыв от бессонных ночей? А то так и помереть недолго – Возвращаясь на прежнее место напротив Достоевского, протянул Дазай. Взгляд у того сразу помрачнел. Фёдор явно не разделял мнения Осаму. — Во-первых, – Фёдор методично начал наматывать бинт на правую руку Дазая, стараясь не причинить лишней боли – я сплю свою норму, так что никакого недосыпа у меня нет. — «Норма» это... — Пяти часов вполне хватает. — Не может нормальный человек выспаться за это время. — Может. Во-вторых, – не давая Дазаю вновь опровергнуть свои слова, продолжил Достоевский, завязывая бинт на руке собеседника – человек может прожить без сна больше недели, а визиты директора, не дают нам встречаться каждую ночь в течении такого времени. — У тебя появились новые ссадины. Откуда?– нетипичный вопрос для Фёдора. Признаться честно, он и не думал изначально его задавать, но любопытство взяло верх, заставляя подыгрывать Дазаю в его, до сих пор, непонятной Достоевскому, затее. На этот раз Достоевский потянулся к Дазаю, приподнимаясь со своего места. Слишком поздно Достоевский поймал себя на мысли, что пыьает копировать действия Осаму. Чего ради? Где-то в глубине души Фёдор знал ответ на этот вопрос, но признаться себе никак не мог. Пытается заботиться. Не умеет, не знает как это, но очень хочет. Хочет показать Дазаю, что тоже о нём думает. Длинные пальцы дотронулись до чужого подбородока, запрокидывая голову Осаму чуть назад. — Да в целом ничего. Видел сегодня на крыше сарая мячик. Вчера его там не было, видимо, кто-то закинул. Жаль я всё пропустил. Хотел достать мяч, но из-за вчерашнего дождя крыша оказалась слишком мокрой, так что... – Дазай кивнул в сторону мусорки, полной бинтов – получил только пару-тройку синяков и новый повод потратить очередную пачку бинтов. Один один. Фёдор сказал правду, и Дазай об наверняка этом знает. Уверен ли Достоевский в правдивости слов Осаму? Господь помилуй, сегодня вопросы такие до идиотизма простые, но вместе тем до ужаса непонятные. Ничего, Фёдор обязательно придумает как послезавтра отыграться на Дазае. Удовлетворённый ответом, Фёдор отпустил подбородок Осаму, переключая внимание на остатки бинтов на столе. Надо бы собрать это всё и убрать на место. — Слышал ты недавно подрался. – начал из далека Дазай, вставая со стула и перемещаясь на диван – Расскажешь? То, что случилось сложно назвать «дракой», скорее Фёдора просто побили. Они с Чуей изначально не ладили. Снача то была простая неприязнь: Достоевский оказался в приюте намного позже большинства местных жителей, а вёл себя наглее всех. По крайней мере, Накахаре так казалось. Сам Достоевский искренне не понимал, что делает не так. А делал «не так» он, оказывается, многое. На завтрак не спускался практически никогда, по дому работу хоть и выполнял, но всегда медленно и без особого энтузиазма, ни с кем кроме своих соседей не общался. И всё бы это были мелочи, если бы Фёдор не ошивался у комнаты Дазая. Достоевский понятия не имел какие отношения связывали Чую и Осаму до того, как последний заболел, но Накахару явно задевало то, что Фёдор вечно напоминал о существовании Дазая. — Повздорили с Чуей, вот и всё. Он... Крайне остро реагирует на любые упоминания о тебе. К слову об этом... Как твоё здоровье, Коё-сан всё ещё не разрешает тебе контактировать с остальными ребятами? На некоторое время чердак погрузил в гнетущую тишину. Дазай старался смотреть куда угод: окно, пол, диван, стул, стол, потолок, только не на Фёдора. — Прости, если не хочешь, можешь не- — Боже-боже, нет, всё в порядке! – наконец заговорил Осаму, перебивая Достоевского – Мне уже лучше. Ещё пару недель и, думаю, я вернусь к обычной жизни в кругу людей. Возможно к тому моменту мои навыки общения даже останутся при мне. Людей там кусать не буду, ножи метать во всех, кого увижу не начну. Но ничего не обещаю. — Боюсь за такое поведение Коё-сан или Куникида сами тебя покусают. – спокойной заключил Фёдор. — Так и знал, что меня в этом доме не уважают. – Осаму состроил грустную мину, смахивая несуществующую слезу. – Завтра же ухожу жить под ближайший мост. – С этими словами, Дазай поднялся со своего места за столом, в один прыжок оказываясь на диване. Старые пружины противно скрипнули, заставляя обоих парней поморщиться от звука. Осаму неловко перевернулся на спину, вызывая ещё пару скрипов и наконец замирая в одном положении. Достоевский непроизвольно отметил, что в таком положении Осаму похож на самого настоящего покойника. Временами Фёдору казалось, что Дазай вовсе не дышит. Однако, стоило ему в очередной раз об этом подумать, как слух тут же уловил довольно шумный вдох. Будто Осаму вспомнил, что нужно дышать. Все же живые люди дышат. Сам не зная почему, но Достоевский встал со своего места, подходя ближе к Дазаю. Стало... Интересно. Интересно посмотреть, как он дышит. Глаза Осаму были прикрыты, что со стороны могло показаться, что тот спал. Фёдор счёл бы также, если бы не видел друга энергичным и более чем бодрым буквально минуту назад. Достоевский присел на пол рядом с лицом Дазая, внимательно вглядываясь в его черты. Непривычно видеть спокойное выражение на лице Осаму. Без той несходящей с губ улыбки и хитрого прищура глаз, без слегка приподнятых бровей и лёгких морщинок в уголках глаз. — Что ты делаешь? – всё ещё не открывая глаз неожиданно спросил Дазай. Вопрос заставил Достоевского очнуться от неведомого транса. Он не смог точно определить, сколько сидел просто смотря на лице Осаму, не смог и вспомнить, как его рука оказалась на щеке Осаму. Кожа довольно сухая. Фёдор быстро убрал руку, не зная, что сказать в своё оправдание. — Прости. – всё, что мог сказать Достоевский. Осаму приоткрыл глаза, поворачивая голову в сторону собеседника. В его карих глазах читалось явное недоумение. Дазай перехватил руку Фёдора, возвращая её на свою щёку. Теперь уже на лице Достоевского появился немой вопрос. — Разве я говорил, что против? – лукаво улыбнувшись произнёс Осаму. Фёдор пару раз моргнул, приоткрыв рот в попытке что-то сказать, но в итоге просто замер, не смея двигаться. Заметив замешательство Достоевского, Осаму быстро переполз с дивана на пол, усаживаясь напротив собеседника. Он всё ещё держал руку Фёдора в своих руках, пытаясь согреть холодную конечность парня. Не то чтобы у него это получалось, но от чего-то Осаму нравилось просто сидеть вот так, смотря в непростительно глубокие фиолетовые очи. Давай наклонился ближе к Фёдору, всё так же удерживая зрительный контакт в то время, пока Достоевский всё также прибывал в ступоре. Фёдор не привык к физическому контакту. В его жизни чужие прикосновения редко оставляли после себя приятные воспоминания. Чаще за ними следовала боль, тревога, неприязнь и ещё куча отвратных чувств. Но сейчас... Рядом с Осаму так спокойно. От него не исходило никакой угрозы, во взгляде нет ни малейшего намёка на злой умысел. Фёдор постарался ещё больше сфокусироваться на карих глазах Осаму, дабы понять, что за эмоции он испытывает в этот момент. Однако чувства, что отражались в этих глазах были слишком незнакомы Фёдору. Он не мог дать точное название тому, что видел и чувствовал. В следующее мгновение одна из рук Дазая аккуратно переместилась на затылок Фёдора, легко утягивая его в короткий поцелуй. К своему удивлению, Достоевский вдруг осознал, что его губы теплее губ Дазая. Всегда казалось, что всё ровно наоборот, но сейчас это было не важно. Здесь и сейчас Фёдор думал только о том, что не хочет, чтобы этот поцелуй заканчивался. К сожалению, всё хорошее имеет конец. Оторвавшись от губ Дазая, Фёдор вновь посмотрел в карие глаза. В то время как Достоевский безуспешно пытался выровнять дыхание, Осаму сидел абсолютно спокойно, перебирая пальцами его чёрные пряди. — Опять забываешь дышать. – всё ещё пытаясь отдышаться, произнёс Достоевский. — Виноват, каюсь. – шумно вдохнув, после также шумно выдохнув, смеясь парировал Осаму. Кажется его не сильно удивило замечание Фёдора, что до этого ни разу не заострял внимание на некоторых особенностях Дазая. Фёдор какое-то время просто смотрел на Осаму. Искал подвох, намёк на то, что, быть может, не так всё понял, но нет. — Федь, а я тебе нравлюсь? – прервал повисшее молчание голос Осаму. — А ты правда настоящий?