Пьяная луна

Идет уже второй месяц лета, а летом работать я не люблю. Создается впечатление, что мы работаем со всего отдела человек восемь от силы. Та маленькая кучка, которая еще осталась у нас в отделе из офицеров быстро таяла под июльским солнцем: кто постарше, накрутили себе отпусков на лето еще в том году, а кто помладше и потупее, оставались работать. Я тоже мог быть взять отпуск и наслаждаться летом где-нибудь на берегу бескрайнего океана под зеленой пальмой, если бы не взял сдуру отпуск на сентябрь. Все, что остается, так это поглядывать в окно на голубое небо, зелень и людей, расхаживающих в шортах. Мне нельзя надевать даже шорты. Иногда я чувствую, что сижу на работе, как в тюрьме, пока остальные вокруг живут жизнь. За последние недели полторы я просидел на суточных дежурствах уже четыре раза и не помню, когда спал нормально. Я подходил с просьбой переставить меня хотя бы на следующую неделю, но меня цензурно послали нахуй, когда в очередной раз развели руками и сказали, что работать некому. Кажется, что последней каплей было и то, что на меня, конечно, наорали и одели на голову ведро с помоями, после чего нормальный человек побежит писать рапорт на увольнение, но я привык. И все мы здесь привыкли к тому, что начальство всегда смешивает нас с говном. Работа в полиции — это не про человеческие отношения. Капитан Кинг, конечно, пытается делать вид, что все у него по контролем, но я уверен, что он и сам знает, что все здесь на высокой скорости летит в пизду. Я на взводе. Раздражение от недосыпа и усталости сменяется озлобленностью на людей и безразличию к последствиям всего, что я делаю. Нельзя работать почти без выходных по двенадцать часов и улыбаться по утрам новому дню. Мысль о том, что нужно опять вставать и куда-то пилить заставляет злиться еще сильнее, хочется помереть и уволиться, биться головой об стену и запинывать ногами и жуликов, и терпил, чтобы по справедливости. Желание найти хоть какие-то радости и отвлечения ускользает, я вроде и пытаюсь зацепиться за что-то, чтобы пахать, как на солярке, и вспомнить хотя бы цели для всего это, но выходит только говно. Вечерами удается в тишине дома пошабить сигаретку (маленькая радость за день), а когда становится почему-то жалко себя, терапию рефлексии по-быстрому сворачиваю, приходя всегда к херовым выводам. Чтобы завести жену и детей мотивации мне не хватает, остается только желание любви. У меня в душе возникают периодически всполохи: сердце требует любви, заботы и поддержки, но когда объекта не находит, переводит все в негатив и обрушивает на меня шквалом из чувства одиночества, ненужности и всего такого. Такое уже происходило, и влюблялся я, как полудурок, как будто в первых попавшихся, и непременно в тех, у кого подобных чувств сам не вызывал. Когда мне начинает казаться, что уже вот-вот, меня хлопают по плечу и говорят, какой я ахуенный друг. Почему так? Да хуй знает. Может, у меня действительно судьба такая, может, меня отводят от чего-то, а может, наоборот, куда-то ведут. Не знаю, много думал об этом. Легкость мыслям это не приносит, только травит душу. В попытках угнаться за маленькими радостями, пришел к выводу, что в моих силах завести себе хотя бы собаку. Ну а что? Долго думал, всякое перебирал, но в такой дремучей жопе, в которой я нахожусь со своей драной работой, собаку тоже завести не получится: бедная животина будет скучать сутками одна, а мне ее жалко. И этот тупик меня уже задолбал. Хочу сбежать прямо сейчас и начать хоть немного быть счастливым. Как же хорошо, что сегодня хотя бы не печет солнце. В этой каменной коробке города становится совсем невыносимо, когда температура поднимается выше тридцати. Мне сегодня почему-то хочется спрятаться ото всех, и я натягиваю бейсболку почти до носа, напяливаю темные очки и чешу по холодку к отделу, по пути зацепив стакашку с нормальным кофе. Кофе и сигареты с утра — это святое (еще одна маленькая радость). Переодевшись по форме, вздрагиваю от неожиданности и чуть ли не ору, когда в дверях кабинета с самого утра появляется странного вида мужик: бледное худое лицо, огромные ошалевшие серые глаза, рыжие волосы, торчащие во все стороны, неопрятная щетина, растянутый ворот футболки, грязные коленки на джинсах и угандошенные в хлам кроссовки с кусками подсохшей грязи, которая отваливается всякий раз, когда он начинает шевелиться. Мужик представляется Трэвисом, утренним потерпевшим, и он отчего-то с первого взгляда вызывает у меня жалость. Но ровно до момента, пока не начинает говорить. – Ты накуренный, что ли? – Ч-че? – Ты кумарил, я спрашиваю? Трэвис этот застыл, напряженный. Глаза забегали по моему лицу. Он похоже уже готов выбежать отсюда и никогда больше не возвращаться. Наверное, в мыслях уже представлял, как перепархнет через дежурных и вывалится на улицу, сверкая пятками. – Н-нет. – А тогда че за херню ты мне несешь? – хлопаю по столу рукой. Несильно, но он вздрогнул. – Ну хватит вы! Я серьезно! За дверью послышались шаги и разговоры. Слегка помахивая мне рукой и стараясь не прерывать, из дверей показался уебанный и измученный Салим. Чудик напротив меня искоса зыркнул на него и проводил взглядом, пока тот, вышагивая своими длинными ногами в черных джинсах, не упал на свой стул. – Так, – я вернул его внимание. – То есть тебя якобы преследует мужик, который уже воровал у тебя из дома стеклянные банки, бабкину челюсть, и теперь – он украл у тебя велосипед? – Да! – он опять на меня развернулся. – Сначала я не понял, куда с антресоли пропадают банки. Я живу с бабусей, но она так высоко не достанет, поэтому не могла, – снова начал объяснять мне Трэвис, пожевывая губу. – Потом с балкона пропали веники! – Какие веники? – Ну, веники! – он показал мне в воздухе фигуру похожую, в его понимании, на веник. – Травы всякие, я их подвязываю на веревку, чтобы просыхали. Со стороны Салима я слышу негромкий смешок. Чудик резко развернулся на него и так завис с вопросительной рожей, мол, че я такого смешного сказал? Тот только помотал головой, и уставился в стол, подперев ладонью лоб. – Алё! – снова негромко хлопаю по столу. – Какие травы? – Не запрещенные! – Ладно. Дальше. – Дальше – пропала бабулина вставная челюсть, я ее везде обыскался. Весь дом перерыл, думал, очко себе порву, пока ползал по полу! Потом думал, прорву себе второе очко, и его тоже порву! – он нервно захихикал. – Ну — везде, в общем! Бабуля не могла взять, да и ее комнату я всю обшарил, ниче там нету нигде, я все проверил. – Так?.. – Дальше я стал замечать на улице, – чудик прищурился, видимо, вспоминаю эту сцену, и его лицо заплавало передо мной, - что за мной ходит какой-то мелкий дрочила. Сначала я его не замечал, а потом — раз, второй... Я думаю, да что такое? Подошел к нему, говорю: «че тебе надо от меня?», а он мне: «вы кто?». «Вы кто», представляете? Я видел его раза три возле дома, он там постоянно ошивается, следит за мной! И вот я как-то ночью, – Трэвис понизил голос, – когда бабуся уснула, решил зашхериться: засел в коридоре под вешалкой, и стал ждать. И вот! – он смазанно хлопнул в ладоши, – увидел тень! Он был во всем черном и крался к моему балкону, а у меня там венички собраны… Я все-таки стараюсь записывать за ним, как могу, в то время как Салим упорно делает вид, что нихера ему не смешно, хотя краем глаза я и вижу, как у него мелко подрагивают плечи, и слышу, как он хлюпает носом. – …подбегаю я и хватаю! – Трэвис вскинул резко руки и сжал их в кулаки, демонстрируя мне, как схватил. – Думаю, так тебе, сука, думал не поймаю тебя?! А он! – дурик аж начал задыхаться в возмущении, – возьми и превратись в кота, и шмыганул через балкон вниз со второго этажа! До этого записывающий, оторопев, я замер с ручкой в руках и поднял на него глаза. Чё? – В кота? – переспрашиваю. Только сейчас осознаю, как злость начинает клокотать где-то в глотке, на языке вертится желание послать придурка к хуям собачим, чтоб не ебал мне голову. Пока я борюсь с собой и едва не ломаю со злости ручки, слышу, как Салим, кажется, уже заплакал от смеха, все чаще шмыгая носом. – Простите, насморк, – пролепетал он на каких-то повышенных тонах. Я будто прихожу в себя и смягчаюсь. У меня тоже вылетает неконтролируемый хохоток, как только я представляю салимовскую истерику. Этот Трэвис походу решил, что я так «прикалываюсь» над коллегой, тоже разулыбался, довольный. Я делаю глубокий вдох и шумно выдыхаю через нос. Только бы не заржать. – Да, в кота, – продолжил объяснять мне, как будто это не он только что сморозил, – а дальше я купил велосипед. Ну, понимаете, чтобы курьером работать? – Ага, – я уже перестал записывать совсем, только наблюдаю и кусаю растягивающиеся в улыбке губы. – Поставил его у входа в подъезд, а утром хоп! – и нет его! – и сквасил такое выражение лица, будто всем на свете и так ясно, кто спиздил у него велосипед. Осман шумно сопит за монитором. Я не вижу его лица, но уверен, что он наверняка покраснел, опасаясь закатиться в голос и спугнуть придурка. Это нечестно. От злости, которая не нашла выхода, истерически хочется заржать. На всякий случай пинаю под столом его ногу — харе угорать! – Да ты что? – Да! – Прекрасно, – снова беру ручку и возвращаюсь к записи. – Трэвис, скажи мне честно: ты употребляешь запрещенные вещества? – Что?! – чудик возмущенно зафыркал. – Нет, я чистый! – Как давно? – Давно уже… – Как давно? – ко мне возвращается раздражение. – Мне нужно знать примерный временной промежуток. Для протокола. – Лет семь уже. – Хорошо... – рисую себе на поле значок, который обозначаю себе как «проверить». – На учете состоишь? – Я деес-способный, – Трэвис опять зафыркал и забормотал себе под нос какие-то протесты. – Понял, – я дублирую коряво «не употр, не сост, проверить» и ставлю восклицательный знак. Еле как закончив с заполнением протокола и приведя записи в адекватный вид, я протянул ему лист на подпись. Салим уже притих, или помер там от смеха, мне не было видно. Походу он тоже впервые слышит за жизнь слышит такую тупость, что мозг отшибло у него. Ну, или он словил реальное «ха-ха», или истерику, потому что я вообще впервые за эти дни увидел, как он смеется. Вернее даже не увидел, а только услышал. Наши столы стоят друг напротив друга, и если он чуть откидывается на кресле, пропадает из моего поля зрения, скрывшись за мониторами. Сейчас это даже хорошо. – Я тебе сразу скажу: очень маловероятно, что мы найдем твой велосипед. – Почему?.. – Да потому, – я развел руками. – Ищи его на сайтах-объявлениях по фотографиям. Если твой «кот» реально его украл, рано или поздно велосипед может появиться на продаже. Так что, – я демонстративно поднимаюсь, надеясь, что дурик поймет, что пора бы и ему сваливать, – штудируй сайты, ищи, подключи кого-нибудь. – А вы?.. – аж глазами захлопал. – А я, мистер, буду искать вашего «кота». С кислой рожей чудик тоже поднялся на ноги и растерянно заоглядывался. Я разворачиваюсь на Салима: этот сидит уже спокойный и улыбается. Он не изменился в лице, только перевел взгляд с идиотика на меня. – Ладно, – Трэвис этот совсем расстроился. Таких расстроенных рож я давно не видел. – Я тогда пойду? – Да, – кладу ему руку на плечо, подталкивая к двери. – Если что-то узнаешь, приходи ко мне. Трэвис кивнул мне на прощание и окончательно скрылся за дверьми. Осман ожил, весело спросив: – Кота? – Это пиздец, Салим… – всплескиваю руками. Других комментариев у меня нет. – Да, я слышал, – он опять заугорал. – Ты прости, если я тебе помешал, просто это… Он мне и не мешал. Я даже, наоборот, произведенным нам него эффектом доволен: мне хотелось его развеселить по неясным мне причинам. А его спокойствие сейчас и веселье – тогда, наверное, передалось каким-то чудом мне, и мне даже расхотелось прибить этого Трэвиса. Да и сейчас не хочется. Мотаю отрицательно головой: забей. – Да, знатно тебя выстегнуло, – тоже не сдерживаюсь, посмеиваясь. – А ты чего такой упаханный? – Да я с суток. Заехал забрать кое-что, да и мне к одиннадцати надо быть тут, рядом, – я прослеживаю, как он одновременно вытянул из пачки сигарету и подтянул к себе пепельницу. – Так что подумал, что домой возвращаться смысла уже нет. – Понятно, – бросаю взгляд на наручные часы: еще сорок минут. – А когда у тебя следующее дежурство? – Ммм, – он поджег сигарету и обернулся на календарь на стене, – в четверг. – О, у меня тоже. Ну, – радуюсь я, – хоть поболтаем.

***

Через два дня с утра ко мне примчался раскрасневшийся запыханный Трэвис. Удивительно, с утра все шло более-менее нормально, и образовались даже планы на вечер, но как только я увидел в дверях это лицо, воодушевление резко померкло. – Вы тут! – ахнул он. – Да, заходи. В его глазах читается какой-то лютый восторг, смирением с потерей там даже не пахнет. Он плюхнулся на стул передо мной и просунул мне под нос свой телефон, тыкая дрожащим пальцем: – Вот, смотрите! Нашел свой лисапед в интернете на продаже, понимаю я. – Хах, ну я же тебе говорил, что кот умеет заниматься куплей-продажей. Он радостно закивал, как щеночек, которого похвалили. Ну, он не мог просто вот так взять и отвалить. Без вариантов, я понял сразу. – Что делать будем? – Ну… ты уверен, что именно твой велосипед? – Да, – твердо отрезает Трэвис. – Тогда…, – начинаю усиленно соображать, – сможешь достать видео с камеры наблюдения за подъездом? Дадут тебе? Он снова закивал. Трэвис этот похоже из тех, кто испытывает невообразимый восторг, оказывая содействие органам правопорядка. Причины и следствия моей просьбы он не понял, для него все просто: сказали — сделает. Молодец, чудик, нечего добавить. Видимо, слишком плохого мнения я был о нем. – Будь добр, – беру листок и пишу на нем адрес электронной почты, – как получишь, вышли все мне сюда: и видео, и ссылку на объявление. Видео с камер нужно за ту дату, когда, по твоему мнению, «кот» украл твой велосипед, понял? И – день до и день после. – Сделаю! – отозвался он уважительно. – А что дальше? – А дальше я все посмотрю и тебе позвоню. С дальнейшими инструкциями.

***

Мы свернули с главной улицы и заехали во дворы. Двухэтажные бараки встретили нас мутными стеклами. Пешком по таким местам ходить — себе дороже, гетто из тех, где можно получить по щам. Копов здесь не любят, мягко говоря. В тачке мы ехали впятером: я, Салим, младший офицер Роб, водила и Трэвис. Без прикрытия в такое место ехать, конечно, ненадежно, это я настоял захватить с собой хотя бы Роба. Сразу, как проверим, водила увезет Салима по его месту, и мы останемся вдвоем. В этом районе мы всегда на измене, случись что — лучше быть в каком-никаком большинстве. Вчера я отсмотрел видео, которые мне прислал Трэвис, и спустя час нашел фрагмент: «кот» с человеческими руками и ногами по-тупому увел велик прямо перед камерой. Хорошо, не помахал ручкой. На видео еще мельком засвестился тип, выходящий из подъезда дома напротив; он ничего не видел, это точно, но сам факт может сыграть нам на руку. Самый опасный момент в таком деле — не перегнуть палку. Благо, я не первый год этим занимаюсь. Вместе с Трэвисом мы вызвонили чувака, выставившего объяву с продажей велосипеда, и договорились на встречу. Тот сразу согласился, даже уговаривать не пришлось. Мы молчали почти всю дорогу. Роб и Салим втыкали в телефоны, Трэвис таращился в окно. С Робом я работаю примерно год с тех пор, как его приставили ко мне новеньким. Он казался мне странным поначалу, и дело было даже не во внешности — хотя и в ней тоже. Двухметровый, в плечах широкий, но такой худой, что форма до сих пор висит на нем, как на вешалке. Наверное, стесняясь своего роста, всегда сутулится. Очки с толстыми стеклами, серая щетина и треугольное лицо с острым подбородком. Как я увидел его, начал уныло размышлять о том, что подсунули мне какого-то гика, и уже начал жалеть себя за свое незавидное положение. Поначалу он шугался меня, в чем я, конечно, был почти ни при чем, а потом ниче, расслабился, да и я смирился. Раздражение перетекло в безразличие, а уже после в мало-мальскую дружбу на рабочем месте. Мы, конечно, сблизились в период обучения, и судя по тому, как стали много времени проводить тогда вместе, даже спелись, и я в какой-то момент неожиданно понял, что начинаю замечать его всегда рядом с собой: то возле кабинета, то у дежурки, то на сутках — он всегда был где-то рядом. Я тогда решил, что мне почти насильно вручили статус лучшего друга, потому-то он постоянно и крутится возле меня, якобы - ну а с кем еще-то? Но идиотом я был, есть и, наверное, буду всегда, потому что своими слепошарыми глазами сразу ничего не заметил. Когда я узнал, его симпатия немного меня порадовала, не скрою, но на самом деле я не мог даже представить себе его рядом с собой. Он казался мне немножко жалким и слишком ведомым, как птенчик или скорее – кузнечик. Мне не хотелось его обижать, но регулярные попытки флирта все-таки начали меня быстро начали доканывать: он не нравился мне никак и ни в чем. Он больше похож на нелепый одуванчик, который нужно холить и лелеять. Наедине с собой я могу пиздострадать сколько угодно о любви и всем таком, но мне совершенно очевидно, что воспитанием в отношениях я заниматься не стану, стараясь взрастить в партнере то, что мне нужно. Все взрослые люди. Для себя я давно определил, что не хочу рядом с собой человека сильно слабее себя, чтобы тащить его за собой только силой своей какой-то там любви. Не хочу и не стану, а как этим могут заниматься другие повсеместно, просто не укладывается у меня в голове. Примерно на том мы и разошлись, до сих пор умудряясь сохранить какую-никакую рабочую дружбу. Но я вижу до сих, как он смущается меня, а я притворяюсь, что мне совершенно все равно. Чтобы не травить себя неуместными сейчас воспоминаниями, всю дорогу стараюсь отвлекаться: сначала в телефон, потом на Трэвиса, в окно, в душный салон, сидения, минут десять втыкаю в металлический рифленый пол, и уже на подъезде осознаю, что уже долго и тупо рассматриваю длинные ноги Османа. Сам не успеваю осознать, чем занимаюсь, как мельком ловлю недобрый взгляд Роба, отвлекшегося от своего телефона. Ой, да и пофиг. Что я сделал-то? Водила заруливает в темноту, в окне мелькают горящие окна. Мы вываливаемся из машины в темноте угла дома, специально не доезжая до подъезда, на тот случай, если нас будут пасти из окна. Ядреная уверенность Трэвиса тает, как только он встает ногами на землю, вижу по его бегающим глазам. Он мнется нерешительно, но я все-таки даю ему последние инструкции, и мы все, кроме водилы, заходим в тамбур, стараясь не сильно не шуметь. – Значит так, – я решаю повторить еще раз, – звонишь в дверь, представляешься покупателем. Он активно кивает, а сам нервно теребит подол футболки. – В это время пялишь глаза на свой велик и убеждаешься! – наставляю я. – Слышишь? Убеждаешься, что он твой, и только тогда даешь нам сигнал. Понял? – Понял, – чудик сосредоточенно слушает и уставляется в пол. –Готов? – он согласно кивает. – Не бойся, мы тебя не бросим, – стараюсь натянуть одобряющую лыбу. – Давай, – хлопаю его по плечу, – пошел. Конечно, Трэвис не совсем догоняет, что мы затеяли: мы буквально отправили его торговать еблом, чтобы не запалить себя раньше времени. В гражданской одежде на дежурстве нам быть запрещено, а находчивый Трэвис сориентируется и сам, я в него верю. И это кажется мне разумным, хоть и немножко рискованно. Трэвис скрылся, и я подтолкнул ребят под лестницу: ну надо же слышать, мало ли что. Наверху послышался звонок в дверь. Трэвис в смятении завозился, оглядываясь на нас. Я машу ему: не пялься. Замок зашебуршал, и дверь открывается со скрипом. Я оборачиваюсь: Роб стоит почти со скучающим видом, слегка пригнувшись, и, к моему сожалению, сильно близко ко мне, а Салим оперся о колени и опустил голову в пол, прислушиваясь. – Здравствуйте! – послышалось на лестничной площадке, это наш Трэвис заговорил. – Я по поводу велосипеда, звонил вам. – Здрасьте, – отозвался низкий голос. Женский. Мы совсем притихли, еле дыша. – Я сейчас мужа позову. Мужа, значит. По голосу, который мы слышали в телефоне, опознать его будет не просто, но рожа его в камере четко засветилась. Невольно усмехаюсь. Если это наш «кот», то я дам ему пирожок за самую тупую кражу в этом месяце. На площадке стоит тишина. Ждем. Я только невольно слышу дыхание Роба над своим ухом и далекое шуршание ветровки Трэвиса. – Добрый вечер! – через время слышится скрипучий голос «мужа». – Здравствуйте! Я по поводу велосипеда, сегодня днем с вами договаривались на девять. – Да-да, – послышались какие-то шорохи. – Вот этот… Только бы нашего рыжего чудика не пригласили в дом, это все похерит. С тревогой невольно переглядываюсь с пацанами: мне кивают, что все нормально, и ссать пока рано. Из-за лестницы я только примерно представляю их местонахождение, ориентируясь на расположение квартир на нижних этажах. Заглядывать на площадку мы предусмотрительно не стали, чтобы нас не запалили в глазок. – А… колесо почему снято? – спрашивает у «мужа» Трэвис. – Да я… чинил вот… Не успел к вашему приходу на место поставить. Если забираете, прямо сейчас поставлю. Я упираюсь в головой в ступеньку и склоняюсь еще сильнее, стараясь рассмотреть происходящее. Вижу, что Трэвис мешкает. Видать, думает, что отвечать или все-таки делает, как я просил, и старательно опознает свой велосипед. – Да, забираю. За двести восемьдесят, как договаривались? – Добро! – раздается звонкий хлопок рукопожатия. – Ваш велосипед? – Не мой, сына, – скрипит «муж». – Он у нас уехал учиться, и велосипед ему там больше ни к чему, только место занимает. Думали, что вернется, да только... Я не успеваю развернуться к своим и как-то согласовать действия, как Роб толкает меня плечом и прыжком вылетает из-под лестницы, на ходу вытаскивая жетон: – Полиция! Всем оставаться на местах! Не сговариваясь, мы выскакиваем следом почти синхронно из-под лестницы, как черти из табакерки. «Муж» застывает, уставившись на нас и раззявив хайло. Он явно не ожидал увидеть здесь такую свору копов. Ну прости, братуха, сегодня мое дежурство. Я оглядываюсь: в общем тамбуре, прямо у входа, стоит ебучий велик со снятыми передним колесом. «Муж», футов пять ростом, маленький и щупленький, смотрит на нас бешеными испуганными глазами на своей хитрой роже. Обосрался, что ли? – Что происходит?! – в дверной проем влетает его мадам с низким голосом, ахуительно высокая женщина с высветленными белыми волосами и ярко накрашенными поросячьими глазенками, сама размером с два моих холодильника. Эти двое в своей комичности походят на Астерикса и Обеликса: низкорослый худощавый мужичок и высокая полная женщина с грозной миной. Я улыбаюсь невольно. – Полиция! – орет Роб, размахивая жетоном. – Я – сержант Робин Прайс! Вы, гражданин, – от тыкает на «мужа», – подозреваетесь в краже чужого имущества! «Муж» со своей бабой непонимающе переглядываются, и я мельком замечаю хитрый прищур поросячьих глазок у женщины. Боюсь, чтобы «муж» не рванул бежать или не выкинул что-нибудь, так что стараюсь загородить собой лестницу. Зажатый со всех сторон копами, он может учудить. Вступается мадам: – Что?! Какой кражи?! Мы ничего не брали! Я вмешиваюсь: – Мадам, ваш супруг подозревается в краже этого велосипеда, и если сейчас он не проедет с нами за дачей показаний добровольно, мы будем вынуждены принять меры. – Меры?! – вдруг подскакивает она и вскидывает руки. – Мой «супруг», – она злобно показывает нам жестом кавычки, – ничего ни у кого не воровал! – Мадам, послушайте… – продолжаю я и не успеваю среагировать, как она резко выхватывает ботинок из обувницы и заряжает им в лицо Робу со всей силы. Тот громко вскрикивает и шипит сквозь стиснутые зубы, закрывая руками лицо. – Успокойтесь! – пытаюсь я снова, мигом подлетая и закрывая собой Роба. – Успокоиться?! Ах, ты, – она выхватывает второй ботинок, – сучара! Жиды ебучие! – и не глядя, бросает в нас обувь снова, а я успеваю только закрыться руками, как по животу все равно больно прилетает тяжелой подошвой. Вот же паскуда! Убираю руки от головы: в глазах у меня все запестрело, я разозлился. В злобе бросаюсь к ней и пытаюсь ухватить ее за руки. «Муж», очнувшись, дергается к выходу, я улавливаю краем глаза, что Осман хватает его поперек живота. Роб подскакивает ко мне, стараясь не поддаваться разразившейся вакханалии, тоже тянет к ней руки и нечаянно засаживает мне в нос локтем. Я непроизвольно отворачиваюсь, только на миг ослабевая хватку на ее руках. Ей хватает этого, чтобы выдернуть одну и вывернуться вбок. Сильный удар резко прилетает мне по лбу яркой вспышкой. Я даже вякнуть не успеваю. Замираю на миг в полном ахуе: Роб все-таки старается ее удержать, а меня отшатывает назад, и я выпускаю ее окончательно. В голову бьет резкая боль, сознание как будто гаснет. В ушах зазвенело. За спиной — какое-то шевеление. Чуть не споткнувшись, я инстинктивно отшатываюсь назад и поворачиваю голову: Трэвис мечится по площадке на грани истерики, Салим уже пристегивает «мужа» к перилам лестницы, а Роб все пытается скрутить неугомонную женщину. Полный пиздец! – Слышь! – зову я Трэвиса. – Хватай свой лисапед и уебывай отсюда! Трэвиса как будто ударяет осознание: он подскакивает и хватает велик и колесо. Колесо издевательски вываливается из его рук и катится под лестнице, подпрыгивая. Чудик, взяв под мышкой велик, прыжками бежит за ним по лестнице. Едва я касаюсь гудящей головы, роясь в вязких мыслях, как чьи-то руки отшвыривают меня в стену. – Блять… – шепчу я сам себе, врезаясь в бетон, и чувствую, как что-то тяжелое со звоном брякается рядом. В глазах все затягивает туманом. Слышу, как грохочет дверь, возню и несвязные крики. Я тру голову рукой, пытаясь прийти в себя. Перед глазами плывут черные дыры, мне почти ничего не видно, в черепе звенит и будто что-то взрывается. Непроизвольно начинаю сползать по стенке на пол, сознание тонет, а меня словно опускают под воду. Ну все, пизда мне. – Эй-эй! – меня резко подхватывают под локти. Меня походу вырубило, и я осознаю себя уже сидящим на полу. – Бля… мне хуево, – я нащупываю чье-то плечо и несильно сжимаю. – Че это... было? – Тебе… – голос запинается и кричит куда-то так, что звук разносится у меня по черепу, как по металлическому сосуду: «Идем мы, идем!» От резко накатившей вспышки боли я морщусь. – Взяли его? – спрашиваю первое пришедшее в голову. – Да, – поспешный ответ. – Тебе нужна скорая? – Не знаю… – Ладно, – меня аккуратно берут за руку. – Постарайся открыть глаза, тебе надо на воздух. Через силу на пробу приоткрываю один глаз: взгляд упирается в чью-то грудь в полицейской форме. Свои. Невольно упираюсь лбом куда-то ему в ворот, трогаю пальцами его предплечье: живой, значит, и я тоже. Он — не Роб, тоже хорошо. – Можешь идти? – Вроде да, – шепчу. Осторожно держа за плечи, меня выводят на улицу. Чужое присутствие и прохладный воздух, ударивший в нос, немного успокаивают и заглушают гул в голове. Не стараясь уже сосредотачиваться на лестничных ступеньках верчу головой: ведет меня Осман; Роб, Трэвис, «муж» и его шизанутая баба, оба в наручниках и с покрасневшими хлебалами, гавкают друг на друга, а я выхватываю только отдельно вылетающие маты. Ох, Мёрва бы сюда, он бы им раздал пиздюлей. – Постой пока, – Салим подвел меня к машине и прислонил к дверце спиной. – Стоишь?.. – Да, вроде стою. Холодная металлическая дверь приятно отзывается по спине, а Осман слишком медленно отпускает мои плечи. Боится, что пизданусь, понимаю я. – Я стою. Нормально, – стараюсь успокоить, но хмурому лицу вижу: не-а, не убедил. Он еще раз вскидывает на меня подозрительный взгляд из-под опущенных бровей и залезает в машину. Через шум в ушах слышу характерные звуки отодвигаемого кресла и щелчки механизмов сидения. Потом — какое-то копошение. Через долгие и тягучие секунды, он вылезает обратно, открывает мне дверь и кивает головой: садись. Заставляю себя оттолкнуться от кайфовой прохлады двери и забираюсь в машину: он отодвинул и разложил кресло, чтобы я смог лечь, доходит до меня не сразу. – Давай, – и тактично давит мне на плечо, дабы не тупил, – ложись. Только аккуратно, бога ради. – Как скажешь… – слишком медленно я опускаюсь и чуть ерзаю, устраиваясь. Салим хмыкает, а его темно-синяя форма скрывается за открытым проемом дверцы. Хорошо, что додумались оставить патрульку в темноте, так хотя бы свет в шары не бьет. Сумерки уже скрыли бараки, машину, и меня не видно. До ближайшего фонаря метров десять, если вдруг кто-то захочет угнать тачку вместе со мной — не успеют. Переворачиваясь на бок, кидаю шипящую рацию на соседнее сидение и закрываю глаза. Все равно я не могу ничего контролировать. Я уснул и потерял счет времени. Не знаю, сколько так провалялся. Мне немного лучше, хоть я и соображаю еле как. Услышав рядом шаги, переворачиваюсь и смотрю через прикрытые ресницы. – Как ты? – Салим кладет мне под бок бутылку воды и смотрит как-то тревожно. – Что насчет скорой? Нащупываю бутылку и тяжело поднимаюсь. Еще хуево. – Спасибо, – делаю пару глотков. – Нет, мне лучше. Вы закончили? – Да, почти, – он оглядывается. – Думаем, что делать с женщиной. – С женщиной? – переспрашиваю. – Угу, которая тебя ударила. – А-а-а… – доходит до меня. – Да в пизду, отпустите вы ее, – слабо мотаю рукой и свешиваю ноги в проем двери, держась по бокам за сидение. На всякий случай, если поведет. – Уверен? – Да. В темных глаза вижу полное недоверие. Он снова оборачивает назад: – Точно? Да хуй знает, веришь? Злости на нее я не чувствую и подставить вас всех тоже не хочу. И тебя подставить — не хочу особенно. Ты помог, и отчего-то мне становится совсем неприятно представлять события будущего, если меня увезут в больницу и снимут побои. Я невольно снова сползаю на сидение боком. Убедив себя, киваю согласно: – Точно. За следующее минут пятнадцать я окончательно уселся. Роб запихал «мужа» поехавшей кукухой женщины на заднее сидение и пристегнул его наручниками к поручню. Последним в тачку запрыгнул водила и дал по газам. – И что дальше? – подает голос «муж», как только мы трогаемся. – Я же не воровал ничего! – Это мы установим, не переживайте, – судорожно отзывается Роб. Он заебался. – Тебя видели, – выдаю вдруг. – Чё, серьезно? – недоверчиво зыркает на меня в зеркало жулик. – Ага. «Муж» замолкает, переваривая. И секунд через тридцать вдруг вздыхает мучительно: – Нда-а-а, ну как так-то? Не успеваю сообразить, что только что по-тупому развел на признание, как Роб сзади негромко прыскает смешком. – Даже пяти минут не продержался, – весело хохотнул водила, покосившись на меня. Обратной дорогой мы ехали, сделав крюк, чтобы высадить Салима. Его собственными стараниями он пошел один. Пока я втыкал в окно, стараясь лишний раз не шевелить головой, водила сделал свое дело и привез нас в обратно отдел. Я вываливаюсь из тачки, ловя мушек перед глазами, пока Роб с матами отстегивает придурка. Делаю шумный вдох, чтобы немного словить равновесие и осознать себя. Прохладный ветерок залез под шиворот, и мне становится чуть легче. Мы заходим в приемку: двухметровые побеленные потолки, голый кафельный пол с потрескавшейся плиткой, голубые стены, справа от двери лавка для ожидающих, слева — окно информации, прямо — пластиковое окно дежурки. В отделе новости разлетаются быстро, так что двое дежурных сразу замолкают, увидев нас. Самый старший, Джонатан, мужик с черными усами, кривовато улыбается: – Ты живой, лейтенант? – Живой вроде. Открой. Джон только кивает мне, а второй дежурный что-то бормочет ему, не разобрать. Кровь в башке пульсирует и соображаю я туго, поэтому услышав пронзительное пиликанье открывающей железной двери, вздрагиваю и очухиваюсь: надо идти, затупил на одном месте. Бросаю мельком взгляд на Роба и «мужа»: те сами разберутся, Роб все умеет. Коридоры отдела давят меня непривычной тишиной, что аж звон в ушах усиливается. Здесь постоянно какой-то кипиш: то одни ходят, то другие, из одной двери — плач, с другой — ржач, участок никогда не молчит, только ночью. Кажется, что я как будто оглох. Хотя нет: как сам шагаю слышу. Дойдя до дивана и еле как справившись с замком кабинета, достаю телефон и набираю Джону из дежурки ломанную просьбу по возможности меня сегодня на выезды не загребать: кажется мне, не потяну я такую пиздотню больше. Я хотел бы сейчас просто поваляться на диване пару часов, чтобы прийти в себя, как иногда и бывает, а не ловить вертолеты и кружащуюся на потолке белую лампу. Дежурство на сутках — это ебучая мандаёбина. Такая ебучая, что после девятичасового рабочего дня, оставаться приходится на всю ебучую ночь и ебучее утро. В итоге ниспавши ходишь часов двадцать пять. Вспоминаю невольно, как полночи с Робом пытались привести в чувства жулика из нарколомки в каком-то бомжатнике, где все засрано и воняет хуй пойми чем, а глаза у всех настолько мертвые, что на миг кажется, что они все набросятся на нас прямо так, толпой, и тупо грохнут. Пиздец. Пока мы так развлекались, второй дежурный поехал на угон, а нам по рации срочно передали пиздовать в другой квартал: кого-то застрелили. Роба бросать одного в этой богодельне не хотелось, так что пришлось пристегнуть нарколыгу и ехать прямо с ним. Ну и ночка была тогда, ебануться. Копошась в своих мыслях, чувствую, что начинаю отъезжать. Выдыхаю с облегчением, отстегиваю кобуру с пистолетом и спускаю ее прямо так на пол. Встать до сейфа не смогу. Посплю часок. Ладно, два. Иду по вонючему коридора морга, к запаху которого никак не могу привыкнуть за столько лет. Вокруг — стерильно чисто, в воздухе — пахнет мертвечиной. Зеленоватая лампочка зловеще мигает над потолком, стрекочет ток, но больше звуков нет, только там, в конце коридора. Иду мимо секционных туда, к звукам. В закутках темнота и тишина, но не страшно. Впереди — белая пластиковая дверь, за ней — свет. Толкаю дверь и шагаю внутрь. В тесном помещении мощно пахнет разложением. В центре — стол для аутопсии с телом, над ним стоит фигура в белом халате, защитных очках и маске. Лица не видно. Внизу стоит какое-то ржавое ведро, а на стойке валяются инструменты. Окружение размывается по углам комнаты, уходит в темноту. Белая фигура, не обращая на меня внимание, берет в руки пилу и заносит ее к черепу лежащего, нацеливаясь. Подхожу к столу: то, что когда-то было Мёрвином лежит с открытыми глазами. На груди у него операционный шов. Ужас вползает мне под кожу, а белая фигура, не замечая моего присутствия, поудобнее ухватывается за пилу и с размаху вонзает ее в череп так, что я слышу хруст. К горлу проступает тошнота. Кровь брызжет в разные стороны с каждым движением пилы, а я замираю и не могу пошевелиться. «Смотри». Из недвижимой груди Мёрвина льется черная жижа. Не хочу смотреть. В грудь мне будто насыпали горящих углей, паника расходится по брюху. Стараюсь очухаться и прогнать все это, мотаю головой. Фигура в белом поднимает на меня взгляд: лица я разобраться не могу, защитные очки ничего не отражают. Меня трясет. Я хочу заорать, чтобы это прекратилось, но слова не лезут. Нечто с пилой в руках смотрит на меня, наклоняя голову то к одному, то к другому плечу. Рассматривает, я чувствую. Зубы сжимаются в злости, и я дергаюсь. Нет, ты меня не тронешь. Он будто слышит, тянет руку к моему виску и резко одергивает, будто игриво. Я хочу отойти от него, но не успеваю: пила с визгом проносится и врезается мне в голову. Разлепляю тяжелые веки: белая лампа над головой все еще на месте. Я в кабинете один, пытаюсь подняться и хотя бы сесть. Сколько времени прошло? Упираюсь взглядом в свои ботинки, боль ударяет в голову и глотку начинает сжимать. Бля, щас блевану. Бросаюсь к туалету, чуть не вырывая ручку, и только успеваю присесть на корточки, как спазмы скручивают меня, рвота подступает быстро, и в глазах встают слезы. Стараюсь чаще дышать в перерывах, пока из меня не выходит все, что я успел сожрать за сегодня. Что за говно? Закончив еле как, тяжело поднимаюсь и встаю напротив зеркала, обращая внимание на свой внешний вид: форму вроде не заблевал, но по роже сильно заметно, что я не в порядке. В коридоре вдруг слышу шаги. Не разобрать кто и сколько их там: либо Роб, либо Салим, либо опять притащили кого-то. Стою так перед зеркалом, пока ужас резко не ударяет мне в голову: я бросил на полу боевой пистолет. Ебаный в рот! – Блядство! – выругиваюсь, хлебаю воду и в панике бросаюсь обратно к кабинету. В секунду на меня обрушивается все: выговор, тюрьма, трупы по всему отделению. А если жулика привели, а у нас пистолет валяется?! Вот это я проебался! Влетаю с размаху в кабинет, что даже проскальзываю по линолеуму и врезаюсь в дверь. – Как дела? Пестревшие в голове панические картинки резко останавливаются: Салим в кабинете один, сидит в своем кресле, держит в руках мою кобуру с пистолетом и смотрит на меня как-то больно пронзительно. – Бля, как же я напугался… – говорю, как есть, и чуть ли не стону от облегчения. Ф-у-ух, сука, пронесло. Чувствую себя вывернутым наизнанку, и мне стыдно. Гашу в себе остатки паники и плюхаюсь на диван. На меня будто внезапно наваливается отложенная усталость и истощение, и в голову ударяет резкой болью. Ладно, так мне и надо. – Куда убежал? Бля, ну только ты не начинай. Знаю, что накосячил, знаю, что сильно, но давай без отчитывающих речей, я тебя умоляю. – Меня тошнит пиздец… Удивительно, назидательных слов мне не говорят и отчитывать за рассеянность, по-видимому, не собираются, только смотрят на меня как-то неразборчиво. Не с упреком даже, а… не знаю. – Чем... – продолжаю, – чем мне уебали-то? – Топором?.. – полувопросительно отвечает Салим. – Чего? – Ну, – он отводит от меня взгляд, бережно кладет кобуру на стол и откидывается назад в кресло, подпирая голову кулаком, - она ударила тебя опухом топора в лоб, а потом бросила его в нас. Я походу даже непроизвольно раскрываю рот от неожиданности. Ну нихуя ж себе! Так вот что в стену тогда брякнуло. – Пиздец, – говорю ёмко. – Блять, хорошо не лезвием, я даже не понял! Он не комментирует. Прокручиваю в голове все, что помню, и спрашиваю снова: – А вы-то как? С вами все нормально? Осман закидывает ногу на ногу и делает руками невнятный жест, мол, а что, не видно? Не-а. Мне не видно. Мне видно только твои бесконечные ноги, но тебе я про это не скажу. – Мы целы, – отвечает. – Слава богу, – выдыхаю. Осознаю диалог, и не к месту вспоминаю сон с пилой и лежащем на хирургическом столе Мёрвином. Тошнота опять подступает к глотке. – Бля, я щас… За время, пока я снова тусовался с белым другом, Салим уже успел переодеться по гражданке и сидел все так же на кресле, покачивая ногой и что-то листая в телефоне. Вообще: и хорошо. Чувствую, что мне не надо этого видеть. – Тебе хуже? – спрашивает. – Да, не очень, – отвечаю честно. –Отвезти тебя в больницу? На мгновение теряюсь. В больницу? Наверное, да, надо. Я так понял, что первую помощь он мне оказал, в стену от топора отшвырнул меня тоже он — это я вспомнил, пока блевал, - но моя уверенность в необходимости мед помощи как-то тает: напрягать его собой совсем не хочется. – А сколько щас время? Салим переводит взгляд на часы на руке: – Минут через тридцать все начнут приходить, уже утро. Бля, вздремнул два часа, как же. – Ты предлагаешь свинтить пораньше? – Я предлагаю написать Кингу смс-ку, а потом — да, свинтить, как ты говоришь, пораньше до больницы. – Да он нас не отпустит. Он глянул на меня, как на дурака. Наверное, он еще не знает, что отпроситься у Эрика можно только в двух случаях: кома или смерть. Ни того, ни другого у меня вроде бы не предвидится, но я все-таки понимаю, что на больную башку тоже наплевать не могу. Пока я размышляю, он молча поднимается, берет ключи от машины, обходит меня, встает в дверном проеме и, привалившись плечом к косяку, говорит: – Никуда твой Кинг не денется, у тебя похоже сотрясение. Сам все поймет и ничего не сделает. – Ну… – я усиленно стараюсь соображать. Он не представляет, кто такой Кинг, а с другой стороны, прав. Не подохнуть же мне здесь теперь. – Ну мне-то он ничего не сделает, ладно, а вот тебе… Осман вдруг хмыкает и усмехается, а потом говорит как-то заговорщицки: – А мне все равно. На секунду его беспечность меня удивляет, а потом до меня доходит: он прав. Эрик ему начальник лишь формально и временно, и ему, должно быть, реально до пизды, что тот подумает. Уволить — не уволит, замечание или выговор — тоже не сделает, ссыт ведь потерять замену Мёрва. Так что выходит, можно немного злоупотребить незавидным положением начальника, у которого связаны руки. – Давай, – добавляет он, – собирайся, я подожду тебя внизу.