Иккинг никогда не хотел становиться вождем

Иккинг никогда не хотел становиться вождем. Мужчина понял, возможно, даже раньше, чем следовало: все эти заботы, хлопоты, пафосные речи были призванием отца, не его. И если это призвание должно было передаться ему по наследству, кажется, боги серьезно облажались. … как будто он был этому удивлен. Неправильно Именно так описал бы Иккинг свою «маленькую» трагедию. Роль вождя была какой-то чужой, настолько инородной для мужчины, что каждый день, выходя из дома, Хэддок словно надевал маску. Звучит, конечно, банально, избито, но на практике очень даже неплохо. За исключением того, что тяжесть маски, вопреки всем известным законам логики, ощущалась не на лице, а где-то в области сердца. И давила, давила на него своими острыми, неподходящими краями, впиваясь в плоть. Он упустил тот момент, когда все пошло наперекосяк. Было это год назад или задолго до его рождения, парень не знал, и когда-либо узнать, уже не надеялся. Иккинг не понимал, почему должен играть жизнь другого (хоть и самого родного на свете) человека. Настолько не вписывающуюся в рамки собственной личности, что порой всадник чувствовал себя деревянной игрушкой-квадратом, которую боги усердно пытались впихнуть в шаблон треугольника. Безуспешно, стоит отметить. Ведь, чтобы трюк, наконец, сработал, нужно спалить себя к чертям драконьим и уже пеплу придать нужную форму. Иначе не получится, Иккинг пробовал. Парень ошибся в расчетах: энтузиазма и преданности убеждениям отца оказалось недостаточно. На сколько их хватило? На год, может два? Сейчас эти цифры уже не имели значения — он перегорел. Лежал, свернувшись калачиком, отчаянно пытаясь сохранить те тлеющие ошметки углей, что однажды горели ярким пламенем в его груди. Раздуть не получалось, зажечь заново тоже. «Вторичному использованию не подлежит», — гласил приговор. А потому все, что делало его Иккингом Хэддоком, крупинками осыпалось с обгоревших углей, пылью оседая где-то за пределами его личности. Иккингу хотелось рассмеяться в лицо богам. Он уверен: все проблемы от того, что кто-то наверху, кажется, серьезно оплошал с его нитями Судьбы. Может рука у кого дернулась или нити случайно перепутали… С кем не бывает, в конце концов? Он ведь не хотел… Быть Вождем — это не его. Но разве его хоть раз кто-то послушал? Иккинг начал забывать. Кто он? Чего хочет от жизни? И что это за чуть уловимое ощущение ветра в волосах, теплом отдающееся где-то под сердцем? Свобода… Каждый раз воскрешая это ощущение на задворках сознания, мужчина уже не верил, что когда-нибудь сможет вновь испытать его. Свой единственный шанс он собственноручно отпустил в небо. «Так было нужно, — убеждает он себя раз за разом, — так было лучше для нас обоих». Врет. Самое страшное — себе, ведь лучше от этого решения было кому угодно, но только не ему. И влажная, после очередного кошмара, наволочка тому подтверждение. Это даже забавно, в каком-то роде… Жизнь шатена — сплошная череда жертв. Сначала он жертвует ногой, отцом, и когда видит, как удаляется в небе силуэт черного дракона, понимает, что жертвует еще и Душой. Той самой «Душой дракона», отсутствие которой заставляло «Сердце не Вождя» обливаться кровью. Парень усмехается: чувствовать себя не на своем месте немного… больно? Не так, чтобы, обливаясь слезами, корчиться где-то глубоко в лесу, закусив рукав кофты, чтобы не закричать от боли. Нет, боль тупая, постоянная, но терпимая. Как будто кто-то лениво пилит его тупым, ржавым ножом, делая это настолько медленно, что Иккинг правда готов сказать ему «спасибо». Потому что перерывов между приступами боли вполне достаточно, чтобы привести себя в чувства и не наделать ошибок. Достаточно, чтобы продолжать существовать в этом маленьком сумасшедшем мирке ради «общего блага». Он устал. Два слова, семь букв, одна истина, что огнем выжжена где-то под сердцем. Усталость играет с ним, вертит в руках, словно куклу. С маниакальным блеском в глазах дергает за нужные ниточки, заставляя исполнять пьесу, созданными богами, выполнять все действия на автомате. И Иккинг боится. Боится, что однажды не успеет вовремя обрезать нужные нити — раздражение и гнев выплеснуться наружу, и Иккинг сорвётся… на самых близких и дорогих людях. Поэтому, когда все особенно плохо, и сдерживаться уже нет сил, он разговаривает. Не с живыми — с мертвыми. Иккинг не уверен, что ветер доносит его слова в Валгаллу, также как не уверен, что боги слышат его многочисленные молитвы. Он просто разговаривает, делится чувствами и переживаниями с единственным человеком, который способен понять тяжесть его бремени. С единственным человеком, по которому Иккинг так сильно скучает. И если бы юноша был более внимателен, наверняка бы заметил с какой мягкостью и нежностью ветер обволакивает его тело в ответ, будто обнимает с искренней любовью. Любой вождь был бы горд тем, что смог построить его наследник, любой отец был опечален, видя какие грустные чувства доверяет ему сын, срывая маску Иногда Иккингу хочется все бросить, исчезнуть со всех карт, просто исчезнуть… Наплевать на запрет, что сам же установил целую вечность назад и вернуться к драконам. Иккингу кажется, протяни он ладонь и сможет вновь ощутить теплое, слегка жарящее дыхание своего лучшего друга. Но как бы ни хотелось вернутся в прежнюю жизнь, мужчина понимает — это неправильно. Несправедливо по отношению к остальным. И Иккинг остается. Ведь стараться поступать правильно — его кредо… Как-будто от него еще осталось что-то, кроме имени? Осталось. Любовь к семье и своему народу. А потому он остается. Ведь как бы его сердце не противилось роли Вождя, он знал: любовь к народу у него настоящая. И если перед боги ставят его перед выбором: отказаться от своего народа или отказаться от себя, — мужчина выбирает второе. Иккинг никогда не хотел становиться вождем… … но он им стал. И Судьба, вопреки его мнению, никогда не совершает ошибок.