Сеанс

— Я могу закурить? — Если Вам так легче, — развёл руками доктор, — на здоровье. И Ян закурил. Не то чтобы ему действительно становилось легче. Но, когда зажигался огонёк между его пальцами, а горло пропускало через себя первый вдох щиплющего табачного дыма, в голове словно переключался канал. То вещание, от которого он нигде не мог укрыться ни на минуту, ещё прорывалось — но успокаивающий белый шум был здесь значительно громче.        — Кажется, я всё-таки проебался, — пробормотал Ян.        Александр промолчал, не отрывая внимательного взгляда от бледного, осунувшегося лица напротив. Он всегда молчал, если чувствовал, что пациенту есть что сказать, даже когда сам пациент думал, что сказать ему нечего. Александр — профессионал своего дела: он перемолчит. Всегда работало. Сработало и сейчас.        — Я про это, — понизив голос, сказал Ян, с усмешкой указав на круглое отверстие в своём правом виске. Запёкшуюся кровь он стёр перед тем, как прийти в кабинет, — позаботился о пищеварении своего доктора. На другом виске дыра была больше. Да ещё и пол-уха оттяпало. Эту рану Ян прикрыл, вопреки обычаю зачесав волосы на левую сторону.        — Как Вы тогда говорили? — смущённо улыбнулся Ян. — «Суицид не выход!» Но знали ли Вы сами, насколько правы окажетесь в моём случае?        — Честно — и представить не мог.        Ян засмеялся. Александр улыбнулся — через силу. От Яна это не укрылось.        — Наверное, Вы страшно на меня злитесь. Два года регулярных встреч, нейролептики и антидепрессанты, дневник эмоций — и всё коту под хвост. Этот псих всё-таки вышибает себе мозги в служебном туалете!        — Я вовсе не злюсь на вас, — спокойно ответил Александр. — Но мне искренне жаль, что я не смог предотвратить того, что с Вами случилось.        — Но-но! — Ян укоризненно покачал пальцем. — Того, что я сам с собой сделал, — так будет честнее.        — Мы оба хороши.        Ян снова засмеялся.        — Спасибо, что пришли на мои похороны, — вдруг посерьёзнев, сказал парень.        Александр кивнул.        — Знаете, как часто я думал о том, чтобы хоть одним глазком взглянуть, как всё происходит, когда умираешь? Кто будет плакать? Кто не найдёт в себе силы прийти? Какое фото они выберут для надгробия? Повезло, что я не разнёс себе башку вдребезги и смог поглядеть на всё это из открытого гроба.        — Вы бы хотели обсудить свой… переход? — после недолгого молчания Александр всё же взял на себя инициативу. — Я имею в виду Ваши чувства, связанные с собственной смертью.        Ян покачал головой.        — Нет. Есть что-то более простое и одновременно более важное. Я бы хотел обсудить первую мысль, которая пришла мне в голову там, под землёй: «Какого чёрта я вообще что-то чувствую?»        Каждое утро с тех пор, как Лиза ушла, я просыпался с одним и тем же ощущением: в груди щемило, в голове шумело. Я не мог остановить этот поток образов. Я не мог не вспоминать о ней, что бы ни делал. Кроссовки для пробежки — их мне подарила она. Молоко в холодильнике — она всегда выпивала по стакану в жару. Молотый кофе по утрам — она научила меня пить его вместо растворимого. Шкаф возле моей бесполезно большой для одиночки кровати — книги в нём после переезда расставляла Лиза. Куда бы я ни взглянул и к чему бы ни притронулся в собственном доме — отовсюду на меня смотрел её призрак.        Но время шло, мы с Вами продолжали работу — честно, это принесло свои плоды. Лиза стала стираться из моей памяти, но жизнь не перестала быть для меня невыносимой. Кроссовки пылились, молоко кисло, половину книг я переставил корешками к стене, чтобы их названия не тревожили меня. Кофе заставлял меня паниковать, руки после одной чашки дрожали — а просыпаться без него я разучился. Жизнь потеряла краски, но найти силы на то, чтобы раскрасить её заново, я не мог.        Шум от непрошеных ощущений больше не нарастал, но держался на уровне. Спал я плохо — вы помните, даже лекарства в конце концов перестали мне помогать. Но я продолжал надеяться, что мне полегчает от еженедельных встреч с Вами. Пожалуй, долгое время это было единственным, что помогало мне держаться. Пока я просто не устал. Знаете, это как телевизор, встроенный в мозг и включённый круглые сутки. Раньше по каждому каналу передавали её. Теперь эфир был забит какой-то чушью. Эта чушь утомляла меня день за днём. Я переключал каналы и искал долгожданную тишину. Я путешествовал, занялся икебаной, стал ходить на теннис и помогать бездомным кошкам. Помогало ли это? Ненадолго. Каждый вечер, возвращаясь домой после насыщенного дня, я снова слышал чушь, шум и щемящую боль.        Что бы Вы сделали, оказавшись запертым в комнате с беспрестанно работающей электрической говорилкой? В какой-то момент Вы бы выключили её. Это логично. Так что нет Вашей вины в том, что и я решил выдернуть шнур из сети.        Или нажать на спусковой крючок — называйте как хотите. Пистолет Макарова, патрон .388. Вы знали, что, если выстрел производится в упор, в ствол из-за отрицательного давления втягиваются фрагменты разрушенных тканей? Кровь и мозг, главным образом. Я слышал это, когда судмедэксперт комментировал увиденное следователям, обступившим мой труп. Самого молодого стошнило — его с позором выставили за жёлтую полицейскую ленту. Малец испортил место происшествия!..        Александр отвернулся. Ян спохватился:        — Простите ради всего святого. Когда кровь в жилах остыла, а могильные черви давно поселились в твоём теле, забываешь, каково это — испытывать отвращение.        Ян щёлкнул потемневшим ногтем по сигарете, стряхивая пепел на рекламную брошюру частного психоневрологического санатория. Александр невольно задержал взгляд на его руке — побледневшей до синюшности, с кожей истончившейся, словно бумага.        Лицом Ян тоже изменился сильно: скулы стали более острыми, глаза очертили тёмные круги, волосы теперь походили на солому. Ян истолковал этот взгляд:        — Я знаю, о чём Вы думаете. И понимаю, зачем это, — он кивнул на столик, где тлела китайская благовонная палочка. — Я пахну, как мертвец. Я и есть мертвец. А разложение делает своё дело.        — У нас не так много времени, — подтвердил Александр.        — Если только Вы не поселите меня в гигантский холодильник. Я хочу успеть понять, какого чёрта мой телевизор не выключился, доктор.        Александр повернулся профилем. Он всегда принимал такую позу, когда задумывался.        — Почему Вы выбрали именно такой способ свести счёты? Кажется, мы никогда не обсуждали Ваши суицидальные намерения.        — Вы правы. Но я много думал об этом, Вы знаете. Честно сказать — какая злая ирония! — я всегда немного боялся, что после смерти насовсем не умираешь. Откуда мне было знать, что, наевшись таблеток, я не продолжу помнить — ещё какое-то время — всё то, что привело меня к такому решению? Что, искупавшись в ванне с собственной кровью, наутро я не увижу своими остекленевшими глазами висящую на крючке мочалку — её мочалку, которую я так и не смог выбросить? Тогда я решил ускорить процесс. Все проблемы в нашей голове — верно? Вот я и решил избавиться от её содержимого.        — Кстати, как Вы ощущаете это? Вы сами сказали: часть мозга осталась в стволе Вашего пистолета. Часть — вероятно, на стенах того туалета… Неужели Вы не чувствуете, что чего-то не хватает?        — Разумеется, — закивал Ян. — К примеру, я напрочь потерял вкусы. Не отличил бы авокадо от помидора. Ещё тело, — закрыв глаза, Ян погладил левый подлокотник своего кресла и с удивлением посмотрел на свою руку. — Был уверен, что это правая. К тому же, — он снова понизил голос, — когда я выбрался сегодня поутру, я осмотрел могилы по соседству с моей. Я точно знаю, что там, рядом лежат мои отец и брат, но... я не нашёл их. Ни имена, ни лица на мраморе не помогли мне их вспомнить. Я всё забыл.        — Кроме своей боли, — закончил за него Александр. Ян опустил голову и кивнул. — Как Вы думаете почему? — Должно быть, она живёт не в голове.        — Напомните, где — физически — Вы чувствовали боль всё это время.        Ян хлопнул себя по груди и усмехнулся.        — Доктор, это невозможно. Оно остановилось. Очерствело, окоченело, остыло — ещё до этого выстрела. А теперь уже наверняка поедено падальщиками, снующими по моему нутру, как им вздумается.        — Вы видели это своими глазами?        — На что Вы намекаете?        — Ни на что. Просто пытаюсь понять причины Вашей уверенности. Ян молчал.        — В конце концов, теперь Вы ничего не теряете, — добавил Александр.        Часы в холле пробили девять. Сеанс подходил к концу. Доктор закрыл свой блокнот.        — Я думаю, что понял Вас, — сказал Ян и встал. — Быть может, по-своему.        — Это признак хорошей работы, — улыбнулся Александр. — Только к своему пониманию Вы и должны прийти.        Доктор первым протянул руку своему пациенту. Ян был тронут. Он сжал ладонь Александра — крепкую и тёплую — своими ледяными костлявыми пальцами.        — Я думаю, мы могли бы встретиться, как раньше, в четверг, — сказал Александр, но услышал неожиданный ответ.        — Нет, доктор. Вы сами сказали: у нас действительно не так много времени. Рано или поздно терапия заканчивается. И Вы уже сделали для меня непомерно многое. Спасибо Вам — и прощайте.        И Ян ушёл.        Китайская благовонная палочка догорела, и сквозь её аромат пробился сладковатый, тлетворный, самый страшный для человека запах. Александр вдохнул его поглубже и с неясным чувством благодарности судьбе взглянул на часы. «Не так много времени». Тик-так, тик-так. А у кого его много?        Своей ладонью он всё ещё чувствовал липковатое, потустороннее рукопожатие Яна.       

* * *

Поутру Александр разбирал свою почту. Среди писем и счетов оказалась открытка. «По гроб жизни — и дольше — благодарный Вам пациент. Не поминайте лихом, но поминайте — хотя бы иногда».        Под кривыми, словно окоченевшей рукой выведенными буквами было приклеено вырезанное сердце.