Млечный путь

Нарушая воцарившуюся тишину, громко звякнула чашка, которую Сан без малейшего признака хоть какой-либо осторожности с размаху опустил обратно на стол. Предугадывая его естественный порыв, Хонджун предупреждающе вскинул руку. — Сначала оденься, — приказал он и раздражённо фыркнул: — За прикосновение к моему омеге посторонних полагается казнить. Как ты думаешь, скольких человек я такими темпами лишусь к вечеру? — А слуг тоже?.. — удивлённо вскинул брови Сан и стрелой метнулся обратно к кровати, принялся выворачивать налицо камису. Дальнейшие его слова Хонджун уже разбирал с трудом: — Интересно, кого ещё, кроме слуг, а то тогда уже человек пять-то наберётся… — Каких пять человек, Сан-а? — только было сам опомнившись и потянувшись за штанами, Хонджун подозрительно остановился. Кто-то уже посмел покуситься на его омегу? Почему Сан молчал? Боялся, что Хонджун не примет его сторону?.. — Ну Минги, например, — бросил тот смешок через плечо и вновь отвернулся обратно. — Лекарь-ним твой. — То есть только омеги и лекарь?.. — на всякий случай уточнил Хонджун, будучи по-прежнему не в силах заставить себя начать собираться дальше. — Волосы, мой господин, — едва слышно вздохнул сбоку Сонхва и одновременно с вопросом потянулся поправить явно вздыбленные пряди. — Позволит ли мне господин… — Айщ, — отмахнулся от него Хонджун, но всё же подставил затылок под его уверенные, цепкие пальцы. — Сан-а! Был кто-то ещё? — Да нет, успокойся, твоя паникующая светлость. — Наконец закончив, Сан развернулся обратно к ним с неожиданно мрачным лицом: — Если бы в обход тебя меня кто-то домогался, ты бы сразу об этом услышал, не от меня — так от других. Только ты имеешь право дарить меня кому-то, не дёргайся. Нет, хамство Сана не знало предела. Вот каких людей говорили остерегаться мудрецы: не знающих меры, не чувствующих опасности и не умеющих остановиться на глотке терпкого вина, не опустошая в одиночку целого кувшина. Видимо, нужно было всё же его кусать до конца; теперь, однако, ошибку исправлять уже не хватало времени, но на крик души, запахивая на себе свежий халат, Хонджун всё равно потратил пару бесценных мгновений: — Сколько мне раз говорить, что я не собираюсь ни с кем делиться?! — Даже с принцем, если тот попросит? — дёрнул бровью Сан. — Не попросит, — хором в один голос с Хонджуном отрезал Сонхва и, осознав свою ошибку, бросился кланяться в пояс: — Простите, господин, я не должен был… — Забудь, — вновь отмахнулся Хонджун. Подхватил недопитую чашку, кивнул как раз поднявшему голову Сонхве на кувшин и повернулся к незаслуженно забытому ими Ёсану. Слишком уж тихо тот держался: смотрел в пол, прислонясь к стене, точно слуга, старавшийся не докучать господам своим присутствием. Не слишком-то он в восприятии Хонджуна тянул на преступника любого рода, тем более уж такого опытного, каким тот представлял себя им ранее. Не с такой скромностью, пожалуй. — Пойдём. В глубине души Хонджун ожидал, что вместе с ним в выделенных Юнхо покоях первым окажется Сонхва — или, может быть, Минги. Однако по пути, поймав кого-то из слуг, Сонхва отстал, принявшись вновь раздавать какие-то указания, Минги же в покоях в принципе отсутствовал, Сан исчез куда-то уже к середине пути. Проведя в покои Юнхо Хонджуна, к его удивлению, Ёсан не растворился в воздухе следом за Саном, а вновь недвижно замер у стены. Тем не менее, увидев наконец Юнхо, Хонджун мгновенно забыл и о нём, и об остальных омегах напрочь и тут же бросился к кровати. Если ещё вчера в бессознательном состоянии Юнхо казался полумёртвым, то теперь… Щурясь, Хонджун вгляделся лучше: не изменилось буквально ничего. Его встретило точно такое же пожелтевшее, одутловатое лицо с опущенными веками, всё то же редкое, слабое дыхание, то же самое неподвижное тело — и лишь одно-единственное изменение Хонджун заметил, уже наклонившись к его лицу. Сквозь типичный запах болезни чувствовался еле ощутимый отзвук горького, страдающего моря. — Тихо, — одёрнул его Кай. — Не тормоши его, и так только заснул. — Заснул? — хмуро переспросил Хонджун, не слишком ему веря. Не выглядел Юнхо так, будто ему стало лучше, а море — море само по себе ничего не доказывало. В конце концов, его собственные родители перед смертью пахли лишь сильнее. — Заснул-заснул, — уверил его Кай и с неожиданно весёлой ухмылкой подмигнул: — Он о тебе первым делом спросил вообще-то. Боялся, что тебя тоже отравили. «Тоже»? Значит, Юнхо понял, что с ним происходит? Или ему настолько медленно тогда становилось плохо, что успел и осознать всё, и даже предположить причину?.. Тем не менее, разумеется, слышать подобное было очень чётко ощутимо приятно. По-прежнему чувствуя себя виноватым, Хонджун переносил свои ощущения на Юнхо и отчего-то ждал, что и тот примется его игнорировать, угрожать или даже, может быть, попробует сбежать, как только достаточно придёт в себя. В эти ожидания никак не укладывалась описанная Каем тревога, как, в принципе, не укладывались и слабо дрогнувшие веки. — Ну вот, разбудил-таки, — с неудовольствием выговорил Хонджуну Кай и торопливо закопошился на приставленном к стене столе в своих травах. — Х-хон… джун… ним… — слабо выговорил Юнхо. И вновь закрыл глаза уже спустя мгновение, точно не хватило сил держать их открытыми. На ощупь, не отрывая взгляда от его лица, Хонджун нашёл его пальцы и легко, обозначая своё присутствие, пожал. — Я здесь, Юнхо-я, — успокаивающе подтвердил он. Веки Юнхо вновь дрогнули. На мгновение на Хонджуна уставились тёмные, больные глаза — и вновь исчезли за сомкнувшимися ресницами. — Хонд… — Что? — перебил его Хонджун. — Хочешь пить? Есть? Чего ты хочешь? Подразумевая «только скажи — и я дам тебе это», он совершенно не ожидал услышать в ответ столь же тихое и болезненное: — Мин… ги… От раздражения — и оттого, что надумал себе слишком многое, всё же оказавшись прав в первоначальных своих представлениях, Хонджун выпустил его руку и поднялся. Взглядом нашёл Ёсана, но приказать ничего уже не успел: распахнув дверь, с грохотом ударившуюся о стену, в покои ворвался тот самый Минги, которого — не Хонджуна — желал видеть Юнхо, и с не меньшим грохотом рухнул на колени перед кроватью. Взъерошенный, полуодетый, с распахнутой на груди камисой, под воротом которой ясно виднелись тёмные пятна — знаки любви, оставленные явно не Хонджуном, — казалось, он даже не замечал ничьего более присутствия. Едва заметно Юнхо шевельнул губами вновь, но, отстранившись, Хонджун уже не разобрал сказанное и со злости сам окончательно поднялся на ноги и отошёл к Каю. — Как он? — Несмотря на приложенные усилия, удержать раздражение в рамках не удалось, и голос Хонджуна прозвучал слишком сухо. — Повезло, — не глядя на него, пожал плечами Кай. — Ещё бы немного — и тело отказалось бы держать в себе душу. — Он… поправится? — уточнил Хонджун то, что, пожалуй, интересовало его сейчас больше всего. — На всё воля Богов… Впрочем, — передумал Кай, то ли ощутив его изменившийся запах, то ли просто догадавшись, что такой ответ господина явно не устроит, — осложнений быть не должно. — Когда ему станет лучше? — А ты торопишься куда?.. — осадил Хонджуна тот. — К празднику Перелома? Ничего, притащишь ко двору на омегу меньше, мало их там, что ли? У принца возьмёшь, если узел завязать не в ком будет! До праздника Перелома — дня, когда солнце принималось быстрее стремиться к горизонту, давая дорогу подступающим холодам — оставалось меньше месяца, и, признаться, Хонджун не вспоминал о нём в последние пару недель вообще. Выделением средств на празднество занимался казначей Ким, а подробным просчётом грядущих трат — кто-то ещё из его подчинённых, Хонджун даже не помнил, кто. В любом случае, его участь быть вовлечённым в это безумство миновала, но, помня неожиданно на пустом месте возникающие у принца временами идеи в духе «давайте покрасим весь дворец в голубой и украсим его сиренью», Хонджун не сомневался, что Боги… Шикса. Что он сам оказался везуч. Так или иначе; принцу было плевать, насколько сложно красить смесь гранита и известняка и как тяжело в середине лета в пустыне достать цветущую лишь весной и лишь в Мирохе сирень. Беспокоясь о Юнхо, Хонджун опасался лишь, что тот окажется прикован к постели навечно. Сынгван бы, пожалуй, уже вновь предложил отправить того в летнюю резиденцию, и в других обстоятельствах Хонджун бы не только согласился, но и сбежал бы туда сам следом. В конце концов, не зря та резиденция звалась летней: не обострись ситуация с восстаниями пару месяцев назад, Хонджун бы уже уехал туда и видеть бы не видел никого со двора, изредка лишь принимая курьеров с отчётами. — Он вообще придёт в себя? — переформулировал Хонджун. — Будет ходить, разговаривать… понимать? — Да он и так понимает, — хмыкнул Кай и кивнул в сторону кровати: именно в этот момент, уже куда живее прежнего, Юнхо принялся пересказывать Минги нечто, явно заставившее его через силу поднять руку и попытаться начать жестикулировать. Действительно, хотя бы эта проблема явно обошла их стороной. В остальном же… Хонджун тяжело вздохнул. — В остальном же… — эхом повторил его мысли Кай и задумчиво погладил бороду. — Посмотрим, твоя светлость. Встать он встанет, конечно, но не сразу. Дай Боги, через недельку, а то и позже. Осмотрю его, потом уже точнее скажу. Этим «твоя светлость», вполне привычным для Кая, тот вдруг так напомнил Хонджуну куда-то девшегося Сана, что даже на душе вдруг стало легче. Однако именно в этот момент Юнхо обессиленно уронил руку обратно на одеяло, и Хонджун вынужденно отвлёкся на него вновь. Мгновение спустя остатки вчерашнего удовлетворения рассеялись окончательно: не стесняясь публики, Минги наклонился и прижался к внешней стороне кисти Юнхо губами. Видимо, вот почему Юнхо про Хонджуна и спрашивал — пытался понять, остался ли у него и Минги хозяин и не пора ли, едва держась на ногах, готовить своему другу побег. Зачем он вообще приходил тогда к Хонджуну? Зачем его подталкивал прийти Минги? Может быть, Хонджуну в своём гареме стоило опасаться вовсе не Сонхвы? В голову лезла всякая чушь. На этот раз заглянувшего в приоткрытую дверь Сонхву он не заметил сразу, обратил внимание, лишь услышав тихий вежливый стук. — Звёздочка, — мигом потеплел Кай. Взмахнул рукой — в своей вотчине он распоряжался вперёд Хонджуна: — Проходи. Отвар пил сегодня? — Да, дядя Кай, — улыбнулся тому Сонхва. Однако Хонджуну он бросил уже куда более сдержанную гримасу, явно призванную скрыть его истинные эмоции: — Господин. Портной прибыл и ожидает вас в малой зале. Позволите сопроводить вас?.. — Иди, — верно понял Кай тоскливый взгляд, брошенный Хонджуном в сторону постели. — Никуда он уже не денется, тем более с охраной. Сам только тоже выпей, вон кружка, если щенков в этот гон заводить ещё не собрался. Чувствуя, как против воли лезут на лоб брови, Хонджун разглядывал его невозмутимый профиль ещё несколько долгих мгновений. Раньше ни на что подобное Кай намекать не осмеливался, однако теперь же, вероятно, учитывая появившийся гарем, тот решился уточнить перспективы. — Не собрался, — буркнул Хонджун. Дотянулся до кружки, опустошил её в два долгих глотка и с трудом сглотнул, усваивая послевкусие. В этот раз сластить мёдом его порцию никто не стал, и оттого горло мгновенно свело приступом тошноты. Глубоко вздохнув и выдохнув вновь, он на миг прикрыл глаза, успокаивая нутро, а затем через силу, молча, кивнул Сонхве: пойдём!.. *** После портного, с опозданием пообедав вместе с Сонхвой, из вежливости не посмевшим отказаться, Хонджун принялся разгребать накопившиеся за последние суматошные дни дела и первым делом вызвал к себе отчего-то вновь донельзя мрачного Уджи. — Мне нужно в порт, — без обиняков сообщил тому Хонджун. — В обычной одежде, как будто я — простой человек. — Но как же?.. — Уджи недоумевающе моргнул и попробовал снова: — Но Вашу светлость начнут касаться простолюдины, и… — Пусть касаются. Ты не понял? Я не спрашиваю твоего мнения, я ставлю тебя в известность. Найди мне одежду, чтобы закрывала лицо, но не являлась бы омежьей. Организуй охрану, чтобы держалась незаметно рядом, пару человек. — Я сам буду сопровождать вас, — заупрямился отчего-то тот. — Да как хочешь, — отмахнулся от него Хонджун и на всякий случай пояснил: — Всё, чего я хочу, — посмотреть на свои корабли снаружи. Если удастся — ещё и подняться на палубу. Час-два в порту… — В порту небезопасно, господин… Ещё мгновение, Хонджун чувствовал, ещё одно возражение — и он оторвёт Уджи голову. Что за дурацкое имя! Какого чёрта Сынгван вообще выбрал себе на замену омегу? Не альфу? — Вернёмся — десяток плетей, — рыкнул он. — Я тебе омега или кто? Через час чтобы всё было готово. Я буду в кабинете. — Будет исполнено, господин, — наконец-то согласился Уджи и склонился, пряча лицо. — Будет исполнено. В кабинет Хонджун шёл, ощутимо дрожа от неожиданно даже для него самого накатившей злости, причём субъект её он оказался даже не в силах определить до конца. То ли его вдруг взбесило одно лишь воспоминание о Сынгване, который, как всё сильнее подозревал Хонджун, попросту сбежал, воспользовавшись случаем, то ли попытка омеги поспорить с ним, будто этот омега знал лучше, куда сейчас стоило соваться, а куда нет — а если и знал, то отчего не сказал, не возразил ещё и не поставил в известность?. Шикса. Как же всё бесило. С самого утра бесило: с того момента, когда Юнхо, как оказалось, хотел видеть не его. С того момента, как, уже на выходе обернувшись, Хонджун обнаружил осторожно приближающегося к кровати Ёсана, в его присутствии так и не шевельнувшегося, не издавшего ни единого звука? Или с того момента, как после обеда Сонхва, низко поклонившись, испросил позволения тоже навестить Юнхо? С Сана, которого Хонджун не видел с самого утра и наверняка подозревал, где тот торчит весь день? Не успокаивали даже привычные, любимые цифры. По крайней мере, поначалу; минут десять уже спустя, добравшись до очередной ведомости, на этот раз храмовой, Хонджун усмотрел мелкую неувязку и без интереса полез искать отчёт за предыдущий месяц, чтобы понять, что это вообще было и отчего цифры вдруг не сходятся на какие-то считанные чоны. Лучше бы не сходилось на сотни или даже тысячи вон: тогда бы значило, будто не учли или ошиблись всего однажды. Такое мелкое же расхождение же значило, что ошибки как минимум две. Предыдущий отчёт ожидаемо сходился полностью, и, хмурясь, Хонджун вновь полез в шкаф за совсем уж старыми стопками, однако добраться до них не успел: помешал стук в дверь. — Господин? — Оказалось, что час уже минул, и Уджи не только принёс ему одежду простолюдина — белую бесформенную кандуру, караванскую куфию и дешёвые сандали, — но и уже переоделся сам в нечто схожее, только прятавший затылок платок оказался другого, однотонного цвета. Хонджуну же где-то нашли зелёную клетку, каковую ткали лишь далеко на востоке, там, где кончалась пустыня. С обречённым вздохом Хонджун сунул набранную на колени стопку пергаментов обратно в шкаф и, поднявшись, принялся отряхивать ноги. С куда большим удовольствием он бы или продолжил работать, или отправился бы обратно в лекарское крыло и остался подле Юнхо, однако даже такие рутинные и неприятные обязанности, как собственноручная проверка состояния дел, с него никто не снимал. Тем более что ясно чудилось, будто там, подле Юнхо, Хонджун умудрится испортить настроение всем, и оттого, пожалуй, накопившиеся чувства и готовность к сражению следовало приберечь для портовой стражи или даже для собственного управляющего. — Давай сюда, — морщась, протянул он руку за кандурой. — Бумаги взял? — Да, господин, — поклонился Уджи. В отсутствие родовых регалий личность дворянина, близкого к Великому Вану, чаще всего удостоверяло письмо за его же подписью. Такая практика так и не стала общеприменимой с годами, как бы ни старался в молодости Ван ввести обязательность подобных записок для каждого, чтобы потом можно было пересчитать подушно, сколько и какого сословия здесь или там, чтобы точнее регулировать взимаемые налоги. Взвились дворяне: им претило доказывать своё очевидное право на привилегии, которые тем должны были даровать и так, узнавая с полувзгляда, с полуслова. Возмутились неспособные к счёту и грамоте простолюдины, решившие, что выдаваемые им записки — амулеты, притягивающие неудачу. Однако в таких случаях, каковой сложился у Хонджуна, подобные вещи тем не менее пригождались. Разумеется, первым делом, придя в себя, он передал заказ на новую пару колец и медальон с гербом ювелиру, но до их готовности оставалось ждать еще не менее недели. Столько тянуть с проверкой Хонджун не мог: ещё пара дней — и корабли бы отвели в открытое море, пережидая очередную бурю. Сейчас же, в затишье, следовало пользоваться появившейся возможностью… и держать себя в руках. *** Свежий ветерок обдувал его полузамотанное лицо, делая прогулку даже более-менее терпимой, если уж не приятной. Даже непривычная обувь не раздражала так, как могла бы: пусть верёвки и тёрли меж пальцев, но в такую жару в сандалиях шагалось куда удобнее, чем в привычных Хонджуну туфлях. По мере их спуска людей вокруг становилось всё больше, разговоры превращались в гам, в торги, ссоры, оживлённые дружеские беседы, и всё мешалось в единую круговерть, проходило мимо, и Хонджун не мог сосредоточиться ни на чём конкретном, в результате смирившись и игнорируя разом всё, кроме тихих комментариев Уджи. Однако чем дальше, тем сильнее ему приходилось напрягаться, чтобы разобрать его голос или голоса кого-то из переодетых в торговцев либо в моряков охранников. В этот раз Уджи выбрал в основном альф, явно додумавшись, что любым омегам в таком месте будут не рады. И относительно его-то присутствия Хонджун очень сомневался, но Уджи хотя бы держался подле его левой руки, чуть приотстав, а вот охране приходилось оставаться в отдалении. Причиной шума на пристани оказалась собравшаяся вокруг нескольких человек толпа. Уже издали Хонджун начал различать сначала выплёвываемые теми слова, а затем, по мере приближения, и целые фразы. — Что? Почему? —… — Да плевать… альфа! Этот мудак ударил… Омегу! Кулаком! — …принадлежит. — Это не даёт ему права! — …азии хозяин имеет право делать со своим имуществом всё, что захочет. — Но я-то из Мироха! У нас другие законы! Откуда мне было знать! — Из Мироха — и без хозяина. — В Мирохе омеги никому не принадлежат! — А принадлежали бы, — спокойно разъяснил усталый, усатый альфа в форме портовой стражи, которого Хонджун смог разглядеть, лишь против воли оказавшись в первом ряду: закрутило и вынесло толпой, — так сейчас заплатил бы альфа штраф и шли бы вы себе дальше спокойно, а теперь что с вас взять? Только на суд и торги, чтобы штраф оплатить. Или на прокладку дорог к приграничью через пустыню. Жара в пустыне иной раз доходила до такой степени, что разбитые яйца сами жарились на камнях. Туда ссылали откровенных преступников, кого просто так держать в темнице казалось слишком мягким наказанием, но казнить которых не позволял Храм. Скорее всего, туда и попал бы этот омега — невысокий, широкоплечий парень с выгоревшими на солнце тёмными волосами, загоревшей кожей и слишком грубой, просторной, явно не омежьего вида одеждой. На шее его висел красный платок, а в ухе болталась совершенно моряцкого вида золотая серьга. К облику прилагалось и не менее нестандартное поведение: спокойная ухмылка свободного человека, знавшего себе цену и умевшего себя защитить, рука на рукояти сабли, до сих пор висевшей у того на поясе, и манера держаться так, словно все вокруг, включая стражников, являлись неразумными детьми. На первый взгляд казалось, будто омеге лет двадцать — совсем ещё мальчишка, но стражник давил на него как на взрослого. Будь здесь Сынгван, он бы неминуемо наклонился к уху Хонджуна, чтобы сравнить впечатления: высказался бы сам, спросил бы мнения господина. Конечно, подобная смелость слуг редко приветствовалась Хонджуном на людях, но здесь, когда среди людного пирса никто не обращал на них внимания, тот мог бы позволить себе немного панибратства. Лишь по-прежнему следил бы, чтобы никто не приблизился вплотную, но эту задачу Сынгван всегда выполнял с привычной лёгкостью. Только Сынгвана здесь не было; над ухом раздражённо сопел прижатый любопытной толпой Уджи. Не удержавшись, Хонджун глянул в его сторону и сам себя укорил: сейчас они оба притворялись дельцами, которым бы и Боги не смогли запретить обсудить увиденное. — На взятку намекает, — уверенно шепнул ему Хонджун, ещё раз окинув взглядом пристань. — Видишь, стражник здесь один и даже альфы, которого этот омега вроде бы ударил, рядом нет? Избавился от основных свидетелей и теперь денег хочет. Собравшаяся толпа стражника явно не смущала. Впрочем, Хонджун и без того догадывался, что взятки здесь были в порядке вещей, однако пока на горячем собственноручно ещё никого не ловил. — И мы ничего не сделаем? — спросил у него Уджи с тщательно скрываемым разочарованием в голосе. — Можно, конечно, ещё стражу позвать… — задумчиво протянул Хонджун. — Но это лишнее время. На этом моменте до Уджи, видимо, начало доходить, что случится дальше, и он разом сморщился не хуже Сынгвана. — Но корабли… — попытался возразить он. В этот раз Хонджун не разозлился исключительно потому, что всё ещё помнил, что в глазах остальных они — равные. В любом случае, злорадное предвкушение уже жгло душу. Значит, Юнхо не хотел его видеть, так? Значит, все остальные омеги также предпочли его Юнхо? — Дай кошелёк, — потребовал у Уджи Хонджун и немедленно получил требуемое — чёрный бархатный мешочек, набитый золотыми монетами, — без единого комментария. В принципе, если бы тот осмелился высказаться и здесь, Хонджун бы потом просто велел ему выметаться куда глаза глядят. Ещё за него слуги деньги считать будут!.. В конце концов, он же Уджи не грабил, а забирал своё, взятое из собственного хранилища в рамках поддержания личины дельца. В такие моменты — на улицах, сливаясь с толпой, — он не гнушался и обычно ненавистным ему подкупом, чтобы добиться цели. Впрочем, раньше, возвращаясь во дворец, Хонджун исправно слал записки Сынгёлю с указанием даты, времени, места, имени и взятой суммы за конкретную услугу. Теперь об этом, вероятнее всего, следовало бы сообщать Гу Гонилю. Хлопнув Уджи на удачу по плечу, Хонджун выступил вперёд, разом из лица в толпе превратившись в полноценного участника событий. — Эй, ты! — с кривой ухмылкой окликнул он стражника и бросил тому в уверенно подставленную руку пару золотых монет. — Это мой омежка опять распоясался и ошейник выкинул. Алчно блеснув глазами, стражник попробовал монету на зуб — сначала одну, затем вторую, — и, действуя не хуже заправского факира, заставил их обе разом исчезнуть в складках одежды. — Что ж вы за ним не следите, — рассудительно посетовал он. — Так и без омег остаться недолго. Хорошо ещё, если в каталажку попадёт, а то заберёт себе кто ни попадя, укусит — и ничего вы не докажете в следующий раз. Да ещё с оружием! В порту! — Спасибо за совет, — сморщившись, Хонджун бросил ему ещё монету и, подхватив омегу за ворот, под его же разъярённым взглядом поволок того в сторону. Уджи семенил следом, и даже на разделявшем их расстоянии хорошо было слышно его недовольное пыхтение. — Мой господин… — зашипел он, но Хонджун, разумеется, проигнорировал и его, и, шикса побери Богов, остальную молчащую охрану. Только оказавшись в стороне от людского скопления и убедившись, что вокруг них остались лишь случайные прохожие, он позволил себе выпустить омегу на свободу. Мгновенно отшатнувшись в сторону, тот окинул его взглядом разъярённого пустынного льва и схватился за рукоять сабли. Вытащил из петли на сантиметр. — Ты правда не местный, что ли?.. — удивлённо выдохнул Хонджун, с трудом поймав на кончике языка уничижительное «идиот». Вновь оглядел омегу с головы до ног: если в первое мгновение ему показалось, будто он выкупает собственного же моряка, то теперь вдруг дошло — какие ещё омеги на халазийских кораблях? Да, тот выглядел как типичный халазиец: смуглый, темноволосый, узкоглазый, но повадками был чистый житель Мироха. Угрожал альфе, по крайней мере, точно так же. — Мирох, — подтверждая его подозрения, процедил омега и вновь ожёг Хонджуна яростным, злым взглядом. Идея забрать его себе в укор остальным в свете недвусмысленной реакции самого омеги начинала казаться Хонджуну всё менее и менее привлекательной. Однако и оставлять того просто так в порту не следовало — сколько бы прошло, прежде чем тот попался бы страже снова? Хонджун предполагал, что минут десять. Конечно, он уже потратил несколько монет, но что Небу престола были эти три монеты по сравнению с сундуками в хранилище?.. — Возвращайся на корабль, — со вздохом приказал он омеге. — И не высовывайся больше, попадёшь в пустыню — сдохнешь на третий день. Уголок губ у того зло дёрнулся: — На какой корабль, на тот, который отчалил полчаса назад? Нет уж, альфа, я сам решу, куда мне дальше идти. О. А омега, кажется, в глубине души был самоубийцей. В любом случае, его хладнокровию Хонджун мог лишь позавидовать: после мгновения колебаний омега убрал пальцы с рукояти, и та вновь закачалась в петле на его поясе. Не хвататься за оружие после таких слов, сказанных альфе, мог лишь воистину каменный душой человек. — Иди, — притворно легко разрешил ему Хонджун. — Только помни, что в тюрьме тебя пустят по кругу… если, конечно, ты доживёшь до тюрьмы. — И ты, конечно, предлагаешь пустить меня только через свой узел, — согласно кивнул омега. — Так? — Я не… — почти обиделся Хонджун, но закончить не успел, как, впрочем, и придумать, как именно закончить это предложение: кашлянув, Уджи прикоснулся к его плечу и взглядом указал куда-то влево. Казалось, Хонджун повернулся в ту сторону одновременно с омегой. Уже не один, но рядом с куда более молодым, высоким и широкоплечим стражником-альфой, тот, первый, усатый, указывал в их сторону и демонстрировал брошенную ему золотую монету. На лице молодого явственно читалась алчная зависть; на лице пожилого — предвкушение очередной наживы. На полуслове Хонджун перебил сам себя и закончил так и не начатое в полной мере лишь коротким вопросом: — Уверен?.. — Уже не очень, — хмуро отозвался омега. — Что ты там «не»? — Не трахаю омег без их на то желания, — любезно, но не без некоторой доли яда подсказал ему Хонджун, игнорируя простительный в сложившейся ситуации хамский панмаль. — Да-а-а? — протянул омега, так и не поворачиваясь в его сторону. — Ладно, шикса с тобой, но в эти дурацкие шмотки ты меня не оденешь, танцевать я не стану и оружие не отдам. — Да я и не требую, — фыркнул Хонджун, осознавая, что наконец-то неожиданно для себя получил кого-то, с кем смог бы нормально тренироваться, а не подстраиваться, например, под Минги с его копьём. — Иди сюда, под руку, дай я тебе, что ли, пока платок повяжу на шею вместо ошейника… У тебя есть дела какие-то тут или, может, вещи взять надо, а то я пройтись ещё собирался, на корабли посмотреть кое-какие?.. В противовес слабой улыбке, тем не менее осветившей всё лицо омеги, стражники на противоположной стороне пристани, ясно видевшие, как Хонджун стаскивает с лица платок и аккуратно, на манер шарфа, оборачивает вокруг шеи омеги, неуловимо, но явно мрачнели.