Метель

Заботы, боль и тревоги, ознаменовавшие конец уходящего и взбудоражившего всех тысяча восемьсот восемьдесят седьмого, не прошли бесследно для Андрея D. Он держался стойко, и держался довольно долго — заметили это все, кто был рядом с ним в тот период, в те проклятые-спасительные дни конца декабря. Не было истерик и обмороков, не было попыток резать себя — на это наверняка повлияло присутствие Аркадия рядом, — не было помутнений рассудка и прочих попыток навредить себе или окружающим. Но в конце концов его настигла болезнь. Это был ожидаемый исход, если учесть, какое эмоциональное испытание он вынес, но, конечно, это ничуть не уменьшило переживаний. За окном стоял февраль — морозный, ветреный, метель билась в окна, оставалась на стеклах подушками снега. Аркадий подумал, что проснулся именно от этого звона стекол — распахнул глаза, уставился в темноту спальни, слушая мерные завывания ветра снаружи. Но нет: звуки были не столь громкими, а его сон — не столь чуток. Беспокоило нечто другое. С некоторых пор Андрей часто засыпал с ним в одной постели: иногда — случайно, потому что сон настигал его раньше, чем они заканчивали разговор или обмен нежностями, а у Аркадия рука не поднималась его будить, когда он выглядел так умиротворенно — ведь это было редкостью; иногда — намеренно, когда хотел побыть рядом подольше, когда мучали кошмары или тревожные мысли и воспоминания. Когда накатывало омерзительной ледяной волной, и он снова на несколько секунд оказывался в тисках крепких ненавистных рук, на мгновение ощущал смердящий мускусный запах, на мгновение испытывал давно забытую, казалось, боль. Конечно, она никогда не забывалась, просто хранилась в укромных уголках его памяти, которая все силы прикладывала к тому, чтобы эти воспоминания из дальних уголков не доставать. Так выходило, что иногда обстоятельства были сильнее рассудка. Но Аркадий неизменно был рядом: позволял Андрею найти успокоение в его объятиях, нежно сжимал его ладони, своим голосом возвращал из черно-белых воспоминаний прошлого — в яркие цвета настоящего. В те ночи, когда подобное беспокоило особенно сильно, Андрей оставался с ним, и постепенно это стало привычкой. Андрею от этой привычки было тепло и спокойно. Присутствие Аркадия рядом даже ночью было необыкновенным утешением — напоминанием о лучших годах его жизни, когда всё ещё было… по-детски хорошо и беззаботно. Он не пытался воссоздать те года — знал, что прошлое не вернуть, что они оба слишком изменились, но ведь это было и к лучшему, — они вдвоём создавали новое настоящее, которое должно было стать лучше прошлого. И если поначалу Аркадий смущался и терзался чувством вины от того, как это может быть неправильно, как он может неверно понимать намеки и просьбы своего чудесного друга, то потом Андрей стер все сомнения одним коротким и честным признанием, на которое Аркадий ответил тем же. Этой ночью Андрей снова спал рядом. По прошествии пары минут, когда сон окончательно спал, Аркадий осознал, что именно это стало причиной его пробуждения посреди ночи: нет, не близость Андрея, конечно, но то, что с ним что-то было не в порядке. Тёмные кудри разметались по подушке, смуглая кожа в ночной тьме выглядела непривычно бледной, как и очерченные губы — пересохшие, словно его мучила жажда. Приподнявшись на локте, Аркадий протянул ладонь, осторожно опуская её на щеку парня, и ощутил жар. Ладонь переместилась на лоб. Вне всяких сомнений: это была лихорадка, и прямо сейчас Андрей, вероятно, уже не спал, а бредил, потому что дыхание его было тяжелым, а брови его от нежного прикосновения Аркадия напряженно свелись к переносице. Десять минут спустя Аркадий уже разжег камин потеплее, принёс второе одеяло, намоченные водой тряпки и сидел на стуле подле кровати, с тревогой вглядываясь в бледное лицо Андрея и пот на его висках. С этой злополучной ночи и началась его болезнь. Андрея мучили кошмары. Это был бред, вызванный высокой температурой и тревогами, нервными переживаниями и болью от предательств, которые он испытал за последние недели, но в ознобе лихорадки этот бред и видения казались Андрею более чем реальными. Первые несколько дней слились для него в один: он был словно погружен в серое облако удушающего дыма, будто находился в горящем доме, будто вокруг был пожар, из которого он никак не мог выбраться. И мешали волосы, раскиданные по подушке, тело казалось свинцово-тяжелым, одеяло давило весом чужого тела, — и, что самое худшее, снова являлись сны о Василиске, но на этот раз Андрей был слишком слаб, чтобы заставить себя проснуться. Спальня кружилась перед глазами — его старая спальня, в Совином доме, та, где он переживал лучшие и худшие дни своей жизни, — простыни сбивались от нервных, беспокойных движений его тела, пропитывались потом, а от каждого прикосновения чужих рук Андрей вздрагивал, как от удара током. Иногда сквозь туманную пелену боли пробивался голос и запах Аркадия. Это помогало ему успокоиться, даже если он не разбирал слов, не мог вникнуть в них — главное, что был знакомый нежный тон голоса, были эти тревожные нотки, которые он узнавал с первых секунд даже в бреду, был его запах — теплые специи, табак, кожа, выпечка и дом. Он бредил, и ему казалось, что его руки снова в синяках, казалось, что чужие пальцы снова душат его горло, казалось, что кто-то снова пытается нарушить его неприкосновенность и личные границы — он чувствовал, как его раздевают, и пытался сопротивляться, он наверняка плакал — не чувствовал этого, но отчаяние и бессилие были столь сильными, что он вряд ли сдержался бы. Но руки эти всегда действовали нежно и аккуратно, всегда исчезали по первой просьбе, всегда убирали спутанные пряди волос за уши и сбивали температуру влажными тряпками. Кто-то заставлял его пить горячее, кто-то мгновенно приходил на помощь при первом его стоне, когда терпеть жар становилось совсем невмоготу. Лихорадка отступила три дня спустя — кажется, приходил врач, но Андрей не был в этом уверен. Зато бреда тоже больше не было, были лишь кошмарные сны, но когда он не спал, то отлично осознавал, что рядом с ним всё так же сидит Аркадий. Иногда он слышал, как тот молится. Он сидел на кровати подле Андрея, сжимал его ладонь в своих дрожащих холодных руках — холодными они были на контрасте с разгоряченной кожей Андрея, — прижимал его пальцы к губам и почти беззвучно шептал молитвы. У Андрея не было сил пообещать ему, что всё будет в порядке и он выкарабкается, поэтому он молча пытался сжимать его ладони в ответ. На какое-то время Андрей вновь ощутил себя ребенком. Но это было то детство, которое ещё не омрачила боль и грязь, то детство, когда Аркадий всегда был рядом с ним, всегда был готов утешить его объятиями и осторожным поцелуем в макушку, детство, когда он был поглощен уроками и прогулками в саду. В детстве болел Андрей редко, но тяжело, и сейчас его на мгновения возвращало в воспоминания о том времени: о заботе Аркадия, когда он точно так же страдал от жара, и его кутали в несколько одеял. Тогда Аркадий сидел с ним так, точно это был его собственный сын: не смыкал глаз в ночи, то и дело проверял лоб прикосновением тыльной стороной ладони, помогал ему переодеваться, когда у него не было сил, вытирал с щек выступавшие от температуры слёзы. Сейчас он делал для него то же самое. Поил его горячим чаем, держал в своих объятиях, когда от бреда и жара Андрей снова невольно плакал, переодевал его в чистую одежду и менял постельное белье, пока Андрей не пришел в себя хотя бы наполовину. Забота Аркадия была теплой, точно молоко с медом, точно самые мягкие одеяла, точно прикосновения матери, которых Андрей не ощущал с тех пор, как мать его начала тяжело болеть. И как только Андрею стало лучше настолько, что он хотя бы понимал, кто находится рядом с ним, он полностью доверил Аркадию и его заботливым рукам свое здоровье и себя самого. Для Аркадия первые дни его недуга были самыми тяжкими. Когда при каждой попытке прикоснуться к нему Андрей вздрагивал, точно от боли, а на лице появлялась это невыносимое выражение, будто бы говорившее: «прошу, оставьте меня, только не трогайте, прошу». И Аркадий старался, как бы ни болело от этого сердце, почти его не трогать, — за исключением тех моментов, когда его помощь была необходима. Ночью он часто засыпал сидя на стуле, а просыпался от всхлипов: жар снова одолевал парня, щеки становились неестественно алыми, а слёзы текли непроизвольно. Аркадий обычно вмиг отходил ото сна, присаживался на кровать рядом, игнорируя боль в одеревеневших мышцах, обхватывал его лицо ладонями, большими пальцами стирая слёзы и целуя его в лоб, едва не обжигая губы. Андрей часто отвечал стоном и хмурил брови, шептал тихое «нет», но Аркадий не мог отпустить его почти физически: задерживал пальцы в его волосах, склонялся к уху, виском прижимаясь к виску, и шептал, горячо шептал: — Это я, мой хороший, это Аркадий, — он надеялся увидеть на лице узнавание, но его не было. — И я не сделаю тебе больно, никогда не позволю себе такого, милый, — он не знал, слышит ли его Андрей, но перебирал его волосы пальцами, протирал горячий лоб, снова заваривал ему чай, стоя в тишине прохладной кухни и прислушиваясь к звукам из спальни. Поначалу, когда Андрей, будучи в бреду, отталкивал его и просил не делать ему больно, Аркадий искренне пугался и вмиг убирал дрожащие руки. Это было его главным страхом — причинить боль Андрею, его Андрею, которого он так оберегал, которого стремился защитить — если будет нужно, даже от самого себя. Но потом пришел врач, объяснивший, что больного мучают видения и воспоминания, и его нужно постепенно возвращать — близостью и нахождением рядом. Аркадию было сложно переступить через себя и послушаться советов доктора, но в конце концов он и правда стал делать так: позволял себе ложиться рядом с ним, держал его за руки, умолял поесть — уговаривал тихим голосом, на который был способен лишь рядом с Андреем. И это помогло. Когда Андрею стало достаточно хорошо, чтобы разговаривать, он в первую очередь поблагодарил Аркадия за заботу. Его голос был тусклым и уставшим, так что мужчина едва не расплакался сам, но лишь прижал его к своей груди и сказал, что не мог поступить иначе. — Поспи сегодня ночью, прошу тебя, — сказал Андрей в ответ на это, перебирая пальцами длинные волосы Аркадия, — ты наверняка ужасно утомился за эти дни. Сколько я не приходил в себя? — Не считал, — признался Аркадий. — Дней шесть, пожалуй, прошло. Главное, что сейчас тебе лучше. Но этой ночью он и вправду впервые смог спокойно поспать несколько часов, — а два дня спустя даже смог наконец вернуться в часть, на работу, сняв с Ивана обязанности главного, которые тот выполнял в его отсутствие. Тем же вечером они сидели вдвоём с Андреем на диване у камина, тот устроил голову на груди Аркадия, а тот целовал его в висок и держал за руки, время от времени нежно проводя по его запястьям и предплечьям: шрамы до сих пор резали его сердце на живую, до сих пор заставляли испытывать тошнотворную вину, но он пытался заглушить её тем, что теперь-то они рядом. Теперь Андрей точно был в безопасности, и, пусть даже десять лет спустя, Аркадий наконец мог его оберегать.