Остановка 16 — «Запечатанные»
24 июня 2025 г., 23:03
С обеих сторон тянулись высокие сизые дубы; воздух был наполнен характерной для утра свежестью и запахом мокрой древесины после прошедшего ночью проливного дождя. В небольшой лужице отражались два стройных силуэта — мужской и женский. Шаг в шаг, они ступали по едва освещенной тропинке, сапоги их утопали в промёрзшей и влажной траве, липкая грязь тонкой каймой оседала на обуви. Мужчина легкомысленно насвистывал незатейливую мелодию, время от времени бросая взгляды на свою спутницу. Шли недолго, но молчание уже начало действовать на нервы — именно ему, а не ей, что было, в общем-то, привычно.
— Значит, она всё-таки уволилась?
— Звучишь так, будто не знал, — парировала Утахиме, не замедляя шага.
— Ну да. Так и есть. Не знал. До этого момента.
Она резко остановилась, будто наткнулась на невидимую стену.
— То есть как это — не знал, что она уволилась?
— Да к чему эти предъявы? — мужские руки немедленно поднялись вверх в защитном жесте: — Я к её увольнению никакого отношения не имею, если что!
— Потому что среди нас двоих это ты должен был быть в курсе в первую очередь! — бросила она сердито. — Ах, ладно, все равно у нас нет времени выяснять это сейчас. Уволилась и уволилась — возможно, ей на пользу пойдёт, да поживее будет.
— Не хочется признавать, но ты права. Я уже давно сбился со счёту, сколько раз я ей это предлагал, а она, дурочка такая, только сейчас догадалась, какое это гениальное решение. Я ведь всегда это говорю: чаще слушайте великого меня — и ваши задницы будут в порядке.
— И что ты будешь делать? — Утахиме смахнула его тщеславные высказывания, как упавший на плечо волосок.
— Ты о чём? — Годжо поднял на неё искренне любопытный взгляд.
— Я о том, что сказала верхушка. Тебе же поручили...
— Да прислушаюсь, — прервал он, скривив губы. — Не то чтобы у меня было много выбора, знаешь.
— Думаешь, справишься?
— Ставишь под сомнение силу сильнейшего? Утахиме, ты в своей глупости порой заходишь слишком далеко, — он понадеялся, что это поможет разрядить обстановку и вернуть женщине прежнюю язвительность, однако, к его удивлению, на её лице не дрогнул ни один мускул; лицо Утахиме было пугающе серьёзным, и он почти снова захотел задать ей своё фирменное: «Ты злишься?» — но быстро передумал. — Я лишь делаю то, что должен. И у меня есть все силы, чтобы делать это, не находишь?
Ответила Утахиме не сразу, воспоминания о былой студентской жизни неожиданно всплыли со дна её памяти. Воспоминания, которые нитью тонкой, как паутина, связывали этих двоих в течение многих лет. Воспоминания о Сатору, который всегда впереди, всегда с ухмылкой и взваливающий на себя неподъёмное. И воспоминания о ней — следующей за ним, злящейся, но неспособной отвернуться.
Годы прошли, мир перевернулся с ног на голову, но эта динамика осталась неизменной. Было трудно сказать, что послужило зерном для её беспокойства, но вне зависимости от причин она повела себя так, словно не имела выбора в этой ситуации, кроме как положиться на него, как это делали все.
Солнце выглянуло сквозь густое темное покрывало туч, позволяя слабым лучам коснуться лица Утахиме, подсвечивая длинную линию шрама, пересекавшего её аккуратную переносицу.
— Делай. Просто попытайся не умереть в таком случае.
Это искренне удивило Сатору. Но его уголки губ тут же знакомо приподнялись:
— Вот это да. От кого-кого, а от тебя не ожидал такое услышать.
— Забираю свои слова обратно, можешь умирать.
— Всё-всё, молчу! — подчеркивая свою мнимую покорность, он «застегнул» рот на замок, и выбросил за плечо воображаемый ключик.
— Вот и молчи. Так ты явно… лучше выглядишь.
Не успев улыбнуться, Годжо резко остановился, вспомнив о чем-то:
— Ты иди-ка пока, у меня ещё одно незаконченное дело осталось.
***
— Эй, ты та-ам! — женский голос донёсся откуда-то сзади. Вслед за ним послышался ритмичный стук каблуков. — Нельзя курить на территории школы. — Да какая, блин, сейчас разница? Школа ведь и так стоит на паузе из-за всей этой суеты. А вы в этой ситуации собираетесь на такие мелочи внимание обращать? — Шоко молча подошла к Дайске, потянулась к его руке, что держала на виду дешёвенькую пачку сигарет, и, словно хищник, ловко выхватила её. — Эй, погодите! Что это вы делаете? — Не поверишь, изымаю. — В смысле изымаете?! — Ответа он не дождался, лишь беспомощно наблюдал за тем, как женщина в белом халате достаёт из его пачки толстую сигарету и, не стесняясь, кладёт себе в рот. Дайске нахмурился, сдерживая порыв закатить глаза. — Вот зачем вы забрали мои сигареты, чтобы потом самой их курить? — Я чёрт знает когда в последний раз курила, прояви чуток терпения, ладно? — Шоко звучала так, будто действительно искренне считала это весовым аргументом для своего поступка. Студент смиренно, но не без раздражения протянул ей зажигалку «Zippo». — Слушай, Дайске-кун, а эта зажигалка… — Одна странная женщина подарила, — нехотя ответил он. — При не менее странных обстоятельствах. — Как-как? Странная женщина? — слова студента вызвали у Шоко слабую улыбку. — Да, пожалуй, лучшего эпитета к ней вряд ли можно придумать. — Что? — Симпатичная зажигалка, говорю, — она подожгла сигарету и затянулась. — На, забирай на родину свои никотиновые палочки. Я ещё не настолько опустилась, чтобы студентов посреди бела дня обкрадывать. — Именно это вы и сделали только что, — подметил он, кладя пачку себе в карман. — Да... Похоже, наступили суровые времена, — взгляд её неожиданно устремился в небесную даль, из-за чего показалось, будто слова женщины несли в себе некий скрытый подтекст, который, как угорь в руках неумелого рыбака, ускользал от понимания юноши. И он тоже начал смотреть в небо, заразившись этой непонятно откуда взявшейся меланхолией. — Надеюсь, эта старая привычка не задержится во мне надолго. Дайске всё еще молчал, ему показалось, что он невольно стал зрителем чужой личной драмы. Шоко снова заговорила: — Ты, наверное, жалеешь, что тебе пришлось оказаться тут именно в тот момент, когда всё трещит по швам, да? — Я готов к трудностям, Иейри-сан. — Вот как? — её ресницы медленно опустились. — А я вот, наверное, не особо.***
Когда время перевалило за полдень, Нана неохотно спустила с кровати голые ступни, хотя проснулась она ещё ранним утром, по старой привычке. И пусть Айзава явно не была поклонницей подъёма в ранний час, новая рутина тоже не пришлась ей по вкусу: впереди был целый день, а она не знала, чем его заполнить. Уже вторые сутки её не связывала работа с Годжо Сатору, второй день она не видела его вживую, но всё еще не могла очистить голову от его голоса, он звучал в её голове так живо и реалистично, что казалось, будто он лежит совсем рядом с ней и шепчет на ухо. Сколько потребуется времени, чтобы эта мелодия выветрилась из её головы окончательно? Месяц? Полгода? Год? Может, целая блядская жизнь? Уже который день дождь царил над Токио, не давая солнцу пробиться на небосвод, беззастенчиво окутывая улицы в полумрак. В комнате тоже было темно и серо, несмотря на дневное время суток. Совсем не так, как когда она проснулась и обнаружила в своей постели Сатору. Совсем не так. Как раз с тех пор её простыни так и не стирались. Нана вновь опустилась на кровать и прильнула щекой к тонкой ткани, не сопротивляясь потоку слёз, которые вскоре образовали там влажные пятна. Возможно, она действительно потихоньку сходила с ума, но помимо аромата кондиционера для белья ей удалось уловить там запах Сатору, как будто каждая ниточка этой простыни впитала его в себя. Она и сама бы впитала его в себя, если бы у неё была такая возможность. Целиком. Без остатка. С момента их последней встречи в кафе «Monz» прошло ещё слишком мало времени, чтобы она имела право так по нему тосковать. Но осознание того, что она была той, кто приняла решение разомкнуть их пути, само по себе провоцировало слёзы. Вчера она тоже плакала. Да и позавчера. А давно такое было? Давно ли она стала такой плаксой? Может, всегда была, просто забыла? Несмотря на желание быть захороненной в собственной кровати, Нана побрела в ванную, поскольку ощущение налёта на языке с каждой секундой с момента пробуждения становилось все более невыносимым. Чуть позже на кухне уже стоял запах сушёных овощей, дешёвых приправ и соевого соуса. Шум закипающей воды запустил цепную реакцию дурных мыслей — мерзких и шуршащих своими тонкими ножками тараканов, которые мигрировали из соседней квартиры, где одинокая старуха доживала свои последние дни, прямиком в гостеприимную голову Наны. И неважно, чем и как она их травила — они всегда возвращались обратно. Ни один человек не держал её под прицелом оружия, заставляя написать это чёртово заявление об увольнении — её выбор был свободен, как птица в небе, но почему-то её не покидала странная мысль, что её путь был всё-таки кем-то предопределён. Когда чайник закипел, Нана подбежала к плите, остановить пронзительный рёв кухонной утвари. Первый глоток чая обжег ей горло, и после такой неожиданной подставы Нана не поскупилась на оскорбления в адрес напитка (да простят её все любители чая). Её затянувшееся чаепитие прервала Хикари, позвонившая по видеосвязи. Как только она приняла звонок, её уши тут же заполнились уличным шумом, а глаза защипало от яркой палитры красок на экране, ничуть не уступающей картинам Анри Матисса. — И чего это ты так разоделась? — поинтересовалась она, увидев подругу в карнавальном костюме и с ещё более броским макияжем, чем прежде. — В смысле? — удивилась Хикари, пытаясь перекричать толпу, через которую двигалась. Прохожие, такие же разодетые и разукрашенные, как она, окидывали женщину удивлёнными и по-японски-прикрыто-осуждающими взглядами за тот шум, который она создавала. Даже во время праздника жители Киото оставались законопослушными гражданами своей страны и своего города, ведя себя тише воды и ниже травы. — Хеллоуин вообще-то. Ты опять забыла? — Вот ведь, уже который год забываю, — Нана легонько шлепнула себя по лбу. — То есть ты опять без костюма? Айзава запустила руку в чуть засаленные волосы на затылке, словно пыталась вытащить оттуда остроумный ответ. — Никак нет, госпожа Биру, на мне сейчас самый страшный костюм, который можно придумать: костюм безработной двадцатипятилетней женщины, страдающей от бессонницы, недостатка витамина D и сексуальной жизни. Ещё один день голову мыть не буду — и можно смело ехать на Шибуя людей пугать. — Так завтра уже ноябрь наступит, тупица, — вздохнула Хикари. — Ой, а чего это ты безработная? — Да там долгая история, как-нибудь в другой раз расскажу, — ответила Нана, махнув рукой. — А ты неплохо выглядишь, кстати. В кого нарядилась на этот раз? Хикари показала результат своих многочисленных трудов и внимания к деталям, переместив камеру вниз. Она ни разу не пренебрегала костюмом на Хэллоуин, и Нана отлично помнила страсть подруги к этому празднику, как и весёлые посиделки в квартире семьи Биру, которая давно стала местом для марафонов фильмов ужасов. И не впервые она встречала этот праздник без Хикари, но в этот раз её терзало тревожное предчувствие — словно именно в эту дату должно было произойти что-то серьёзное и мрачное. И предчувствие это оказалось отнюдь не напрасным. Ближе к вечеру вокруг района Шибуя внезапно возникла защитная завеса радиусом четыреста метров. Гражданские вполне могли входить внутрь, однако выбраться наружу уже не могли. Завеса успешно блокировала любой сигнал сотовой связи и не поддавалась физической силе, а единственный способ её уничтожить — устранить создателя барьера, коим оказался древнейший колдун Кенджаку. Переодетые в карнавальные костюмы люди собрались у внешнего периметра барьера, стуча по нему и бездумно повторяя одну и ту же просьбу: «Приведите нам Годжо Сатору!» К их удаче, в 20:31, Годжо появился на станции и быстро пересёк границу барьера, где его уже поджидали трое проклятий особого уровня. У одного из них был всего один огромный глаз в самом центре лица и чёрные зубы, верхняя часть его головы была похожа на вулкан, а сам он был довольно маленького роста. Однако с ним был более высокий компаньон — белый проклятый дух, тело которого было испещрено чёрными линиями, а из предположительных глазниц чудовища торчали толстые ветки. Третий уже был трудно отличим от человека: высокий и кареглазый, с чёрной прямоугольной меткой, что тянулась с обеих сторон лица через переносицу, и с тёмными волосами, собранными в два высоких хвоста. Одет парень был в светлую рубашку, того же цвета мешковатые брюки и фиолетовый шарф, доходивший до острого подбородка. Оценив ситуацию и тщательно рассчитав свои действия, чтобы спасти как можно больше людей, Годжо вступил в схватку с врагами, пока стараясь не прибегать к своей проклятой энергии и полагаясь исключительно на физическую силу. Его тактика обернулась успехом: он изгнал одного проклятого духа и вынудил вулканоголового прятаться среди испуганной толпы гражданских. В это время расчётливый Кенджаку наблюдал за всей этой бойней с безопасного расстояния, отмечая для себя, что шестиглазому пока всё ещё слишком легко даётся победа. Но ситуация резко изменилась, и Годжо был вынужден решиться на рискованный поступок и активировать «Расширение Территории», дабы уничтожить тысячу преображённых в проклятья обычных людей. Но он не успел даже отдышаться после этой мясорубки, как с ужасом обнаружил: Тюремное царство, заранее подготовленное специально для него, начало появляться рядом. Оно вырывалось из-под сдерживающих его бумажных талисманов и раскрылось в форме ворот с гигантским глазом в центре. Колдун попытался сбежать, но появившийся из ниоткуда Кенджаку перехватил его, разрушив все его планы и наконец впервые раскрыв ему своё новое тело. Годжо тут же потерял дар речи, увидев перед собой тело своего мёртвого лучшего друга — тело, которое продолжало жить. — Йо, Сатору! Давненько не виделись, да? — от вида знакомой улыбки и голоса на него тут же нахлынул поток болезненных воспоминаний, что дало Тюремному Царству более чем достаточно времени, чтобы захватить его. Обездвиженный проклятым предметом и минутной слабостью при виде Гето, он уже не был способен получить доступ к своей проклятой энергии. И тогда он понял, что это конец. Ведь в следующую секунду Псевдо-Гето с всё той же улыбкой, которая сейчас вызывала лишь неприятное покалывание в животе, пообещал, что печать будет снята только через тысячу лет. В следующее мгновение, открыв глаза, шаман оказался среди груды костей и скелетов. Чем больше Годжо осматривал территорию, тем больше скелетов насчитывал. Едкий запах смерти, от которого у мага почти слезились глаза, не стесняясь лез через плотный пиджак и рубашку и проникал прямо в легкие. Здесь, в этом чудовищном месте, царила беспросветная зловещая ночь, в которой безнадёжно и бесследно тонули надежды. Годжо смиренно вздохнул. Встреча с Кенджаку с глазу на глаз сковырнула его старую рану, которая вообще-то всегда болела — просто он научился с ней жить; но она, редкостная подлая дрянь, снова дала о себе знать и подвела его в самый нужный момент. И теперь, заточенный в этом месте, в котором время текло по своим собственным причудливым законам, у него появилась заманчивая возможность для копания в самом себе (хотя, скорее, самобичевания), рабочие обязанности больше не тяготили сильнейшего, и ему впервые пришлось предоставить задачу по спасению мира кому-то ещё. Теперь, когда он оказался в этой тюрьме, мало что имело значение. Мало что. Но что-то всё-таки было. «Интересно, как она там?» — мелькнула тоскливая мысль перед тем, как Годжо устало сомкнул свои веки. Он бы хотел, чтобы у неё всё было хорошо, даже если и без него. Но разве могло у неё быть всё хорошо? Нана наконец дочитала последнюю страницу книги и, захлопнув её с усталым вздохом, подошла к маленькому телевизору, висевшему на такой же маленькой кухне. Обычно он служил хозяйке квартиры лишь в качестве предмета интерьера, но жизнь — штука непредсказуемая, никогда не знаешь, что с тобой произойдёт в следующую секунду. Айзава скучающе переключала каналы в поисках сама не зная чего, да просто чего-нибудь, что помогло бы притупить ноющее чувство вины, не дававшее ей покоя ни во снах, ни наяву, и хоть что-то, что сумело помочь забыть образ Сатору. Но увы, она видела его во всём, что она видела. Даже в своём собственном отражении. После многочисленных перелистываний юмористических телешоу, которые все как один пытались быть непохожими друг на друга, но в конечном итоге из-за этого выглядели абсолютно одинаково, она остановилась на передаче про диких животных. В детстве она очень любила их смотреть, однако с возрастом совсем перестала. Когда передача начала навевать скуку, она переключила канал, где шла реклама, и когда её глаза уловили в уголке экрана знакомое сочетание из имени и фамилии, Нану тут же передернуло. Её бывшая одноклассница Окада Миса, которая считалась в классе главной красавицей, стала моделью (её горе-однокласники действительно вели список самых красивых девочек класса, в котором Айзава до поступления в старшую школу занимала чуть ли не последнее местечко). Зависть, словно неуклюжая глупая птица, снова кольнула своим острым клювом. Потому что Окада Миса в жизни Айзавы Наны значилась второсортной злобной героиней, главная цель которой — жучить последнюю на протяжении долгих школьных лет и тем самым взрастить в ней стержень для того, чтобы стать лучше и утереть нос. Но помимо того, что жизнь — штука непредсказуемая, она еще и жуть какая несправедливая, и потому Мису совесть за чужие бессонные ночи и бесчисленные порезы на руках и ногах, за приобретённое чувство стыда и неполноценности вовсе не съедала. Съедала Нану. Но не совесть, а чёртова зависть, которая сопровождала её с самого детства, как старшая сестра, о которой она никогда не просила. Ей было невыносимо смотреть на то, как длинные стройные ноги Мисы в дорогих сапожках изящно перетекали с места на место. Невыносимо было осознавать, как гармонично она смотрелась на сцене, улыбаясь в камеру, — и совсем не той улыбкой, которую она носила на своем лице, когда распространяла, как халеру, дурные слухи о Нане. Она переключила канал. Женский приятный голос, такой характерный для новостного канала, вещал: «31 октября в Токио на станции Шибуя произошёл крупный теракт, в результате которого движение поездов было полностью остановлено. В настоящее время ведётся расследование обстоятельств случившегося. Просьба…». «Да что за чертовщина творится в Шибуя?... Нет, даже знать не хочу», — она в панике закрыла глаза и уши, словно маленький и пугливый ребёнок. «Ну неужели за сегодня не будет ни одной хорошей новости?!» Нана резко вспомнила о том, что ранее собиралась затеять стирку, и сложила свои грязные вещи в большую разноцветную кучу рядом со стиральной машиной. Пока перебирала белье, на её глаза вдруг попались старые клетчатые пижамные штаны. Те самые штаны, которые были на ней в тот день, когда мать объявила о смерти бабушки. Айзава так и не решилась постирать их с того самого дня. Да и сегодня не решится. Поэтому, уже второй раз за день заливаясь слезами, она снова глубоко затолкала их в платяной шкаф. «Не сегодня», — Сказала она себе, утирая слёзы краем футболки. — «Но простыни постирать точно надо», — и насыпала ароматного порошка в приемный лоток, а когда стиральная машинка начала трястись и гудеть, отправилась в свою комнату. Из слегка приоткрытого окна доносились отдалённые голоса людей, слабый шум ветра и проезжающих рядом автомобилей — звуки жизни. Нана присела на край незаправленной кровати рядом с окном и, как губка, стала впитывать каждый услышанный шорох. Теперь она отчётливо слышала неловкие разговоры влюблённой парочки, которая, судя по всему, заканчивала своё первое свидание. Она слышала плач ребёнка, который уронил в лужу совсем недавно купленную игрушку, и нервные попытки матери успокоить его. Чуть громче звучали возбуждённые возгласы двух подруг, возвращавшихся из колледжа и в красках обсуждавших съеденную выпечку из пекарни с забавным названием, которое Нана так и не смогла запомнить, хотя проходила мимо неё каждый раз по дороге на работу. «Нет лучше способа почувствовать себя одинокой, чем осознавать, что ты одна, когда за окном так много людей». И хуже то, что она сама собственноручно запечатала себя в этой крохотной квартирке в двенадцать татами. Ведь теперь у неё нет работы, единственная подруга была в другом городе и наверняка праздновала Хеллоуин со своим идеальным парнем, любящие родители не звонили с тех пор, как умерла бабушка, а человек, которого она любила, так и не связался с ней даже после её внезапного увольнения. Нана зарылась с головой под одеяло и спустя час крепко-крепко уснула, совершенно позабыв вытащить чистое бельё из стиральной машинки.
