Take me to Aruanda

      В этот дождливый день стены родного дома казались особенно тесными, и на то была причина: сегодня отец спустя долгую неделю вернулся с задания. Мономия Такеши был опытным магом старой закалки, чьи представления о мужественности и силе казались прочнее самых прочных скреп и не подлежали никакому обсуждению. Он встретил своего сына Дайске в коридоре, и его взгляд тут же зацепился за его волосы, которые теперь уже почти касались плеч; а потом переключился на лицо, которое все вокруг так часто и без стеснения называли нежным, вызывая у того раздражение.       — Опять тренировки пропускаешь? — проворчал он, снимая мокрую куртку. — Волосы, смотрю, отрастил. В красавчики решил податься?       — А тебе какая разница, как я выгляжу? — Дайске почувствовал знакомую волну стыда и ярости. Стыд от того, что где-то глубоко, в самом укромном уголке души, всё еще теплилась надежда на одобрение, а ярость — потому что вместо одобрения он всегда получал вот это вот.       — Какая разница? — фыркнул Такеши, проходя в гостиную. — Это уже не только я подмечаю. Сначала бальзам на губы мажешь, теперь волосы отращиваешь, а потом, глядишь, и в юбке появишься.       — Может, хватит? — процедил Дайске, хмуря брови.       — Хватит будет тогда, когда ты начнешь выглядеть как нормальный мужчина и научишься уже нормально обращаться с катаной, — отрезал отец, уже закуривая у открытого окна. Дождь тут же принялся заливать подоконник. — Не будешь стараться — и закончишь, как твой старший брат. Пойми уже наконец: мир не церемонится со слабаками. Особенно наш мир.       Эта словесная дуэль, которая хоть и принимала разные формы, всегда имела один и тот же смысл, и была их ежедневным ритуалом, а ещё почему-то часто случалась именно перед ужином, словно специально, чтобы подпортить аппетит всем членам семьи Мономия, которые два года назад потеряли старшего сына.       И не успели они оправиться от этой утраты, как совсем скоро столкнулись с новой.        Смерть Мономии Такеши была неожиданной и каком-то смысле нелепой: он был силён, но пал в схватке с проклятием особого ранга, о котором никто его группу магов не предупредил. Дайске нашёл его в парке, среди трупов и деревьев, вывернутых почти с корнями. Тело отца тоже было искалечено, но он был ещё в сознании. Более чем.       — Прискорбно, — сказал он, когда Мономия младший прижимал руки к страшной ране на его груди, пытаясь остановить кровотечение. — Кажется, я сейчас выгляжу не очень достойно.       — Замолчи, — с трудом выговорил Дайске, чётко ощущая, как собственный голос теряет силу. Он ещё сильнее надавил на рану, не осознавая, что это может причинить отцу ещё больше боли. — Да заткнись, говорю.       Такеши поднял руку. Его толстые пальцы дрожали, когда он коснулся щеки сына, оставив алый след на нежной коже, которую когда-то постоянно высмеивал.       — А вот ты... как всегда самый красивый... — кажется, впервые на своей памяти Дайске увидел в черных глазах отца слабый проблеск нежности. И в любой другой момент он был бы рад этому, но сейчас у него не было времени на такие эмоции. — Ты хотя бы курить начни, чтобы хоть немного брутальнее выглядеть.       — Ни за что я этой фигнёй травиться не стану!       Мужчина усмехнулся, кашлянув кровью и сказал с наигранной обидой в голосе:       — Вот вечно ты так... меня не слушаешься...       — Да потому что ты вечно мне какие-то дебильные советы даёшь. И даже сейчас... — Дайске замолк, охваченный внезапной и сильной тревогой от осознания, что, возможно, это будет последний совет от отца, который он услышит. А ещё оттого, что взгляд отца окончательно потеплел, либо это выглядело так оттого, что тот стремительно терял сознание.       Глядя на сына, Такеши внезапно увидел в нём не молодого парня с заплаканными глазами, а маленького ребёнка, со смешными пухлыми щёчками, произнёсшего своё первое слово — «папа». С того дня Такеши уже больше никогда не слышал этого снова. Только «отец», и то только по праздникам. И он понял, что это была его вина. Ведь у него всегда был шанс когда-нибудь снова стать «папой», но он же сам, своим упрямством и своей глупой принципиальностью, выбрал остаться «отцом».       Такеши возненавидел себя за то, что осознал это так поздно. Он собрал все остатки сил, что у него были, чтобы сказать ему это, сказать о том, как жалеет, как всё было не так, совсем не так, как надо. Но из его пересохших губ вырвались лишь какие-то ободранные фразы: «Дайске... сынок... мне жа...»       — Что?! — закричал Дайске. — Что тебе?... Тебе жарко? Что ты хотел сказать? Отец? Пап?...       Однако тяжелая рука Такеши, которую он все это время держал на лице сына, соскользнула и упала на землю, снова оставив на коже парня кровавый след.       — Чёрт, чёрт, чёрт... Всё из-за тебя, чертов старик! Из-за тебя я уже столько лет этими штуками себя травлю! — ругался вслух Дайске, в спешке собирая все нужные вещи в рюкзак. Он уже давно принял решение переехать в Токио. Правая рука (левую он потерял в бою с Махито) сама потянулась к пачке сигарет, лежащей на столе, когда его взгляд упал на старую фотографию, на которой стояли покойные отец и старший брат. Мономия Такеши смотрел с нее сурово, как будто до сих пор ставил под сомнение его силу и осуждал за неправильные решения.       Дайске прихватил пачку и подошел к окну. Он сделал первую затяжку, и отстранённым взглядом осмотрел знакомый домик напротив, который за столько лет ни чуть не изменился. После потери старшего брата и отца, после смерти Шина, после случившегося в Шибуя, после всего оставаться здесь было просто невыносимо.       По старинке, без стука дверь в его комнату распахнулась. На пороге стояла мать, и, увидев сигаретный дым, она тут же заорала:       — Совсем уже лень свою задницу поднять, что ли!? Ну-ка быстро убрал сигареты!       Но Дайске не торопился исполнять прихоти матери, он с театральной неспешностью повернулся, сделал последнюю, демонстративно глубокую затяжку, чтобы кончик сигареты ярко вспыхнул, выпустил дым в сторону окна и спокойно сказал:       — Щас уберу, чего орать-то?       — «Чего орать-то?» — взвизгнула она, как будто в первый раз в жизни столкнулась с наглостью своего сына, — Ты как вообще с матерью разговариваешь, сопляк!       На это Дайске лишь устало вздохнул. Не из-за обиды, а скорее оттого, насколько предсказуемой оказалась его матушка.       — А я уже почти начал грустить, что уезжаю отсюда. Что ж, спасибо, что избавила меня от сомнений, мам.       — Ты хуже своего отца себя ведёшь, ясно? — бросила она в его спину, когда он закинул рюкзак на плечо.       — Да, ясно. И да... Можешь не провожать, — он вышел, не оглядываясь, и громко, очень громко хлопнул дверью. Так громко, что мать вздрогнула всем телом, отшатнувшись. Крикнула: «Не хлопай дверью!», и уже когда за сыном закрылась входная дверь, свалилась на пол и горько зарыдала.       На полпути к вокзалу горло у парня пересохло от нервов и сигаретной горечи. Он решил утолить жажду и свернул к торговому автомату, сунул в него монетки и выбрал банку холодной газировки с лимоном. Когда же вскрыл банку, к его ноге осторожно подобрался белый кот. С громким «мяу» он поприветствовал его и, виляя пушистым хвостом, обвил его щиколотку. Дайске опустил взгляд на кота и тут же провалился сквозь время, на три года назад, прямиком в переполненный вагон.       Дайске вжался в сиденье, пытаясь игнорировать давящую толпу и странного парня напротив, который за несколько минут поездки уже успел вызвать у него раздражение. Это был его ровесник, блондин, в наушниках, из которых отчётливо доносились биты. Парень качал головой в такт и отбивал ритм своими потёртыми кроссовками огромного размера. Дайске подумал: «Мало того, что этот тип слушает музыку так, что ее слышно на весь вагон, так еще и музыкальный вкус у него отсутствует напрочь». И стоило ему об этом подумать, как блондин вдруг перестал странно двигаться (видимо, до него наконец дошло, что не только он сейчас наслаждается треками легендарного AK-69). Как только тот достал левый наушник из уха, чтобы проверить, не слишком ли громко играла у него музыка, наушник его тут же благополучно выскользнул из ладони и приземлился аккурат рядом с ногой Дайске. Как раз тогда Дайске решил шевельнуть затекшей ногой в сторону, буквально в нескольких миллиметрах от наушника. Увидев это, блондин тут же подорвался с места, словно в слоумо, крикнул «Нееет!», упал в ноги Мономии и схватил его за лодыжку, стараясь спасти свой наушник.       — Ты что делаешь? — удивился Мономия, задав логичный вопрос. На что получил не совсем логичное:       — Это ты что делаешь? Ты чуть не убил мой наушник!       — Какой ещё наушник?       — Тот, что у тебя под ногами! — он пальцем указал в нужное место. — Лимитед эдишн, ебаный рот!       — Ты чё, совсем дурак, что ли? — Дайске, чувствуя, как краснеет под взглядами других пассажиров, огляделся по сторонам и добавил полушёпотом: — Ты чего на весь вагон материшься, а?       — Да-да... — отмахнулся блондин. — Убери ногу, бога ради, — По очень вежливой просьбе парня, Дайске-таки убрал ногу, и наушник наконец-то оказался в руках своего хозяина. Тот протёр его об рукав, облегчённо выдохнул «фух, пронесло», улыбнулся во всю ширину рта и добавил: — Благодарствую! Я Кимото Шин, кстати.       — Ты бы с пола встал для начала, — фыркнул Дайске, глядя на него свысока. А когда блондин попробовал подняться, вагон тут же резко дернулся, и огромная коробка в руках стоящего рядом пассажира — мужчины средних лет в смешных больших круглых очках — не удержавшего равновесия, грохнулась прямо между ними и с треском приземлилась ему на ноги.       — Ай-ай-ай... — взвыл тот, скривив лицо и потирая ушибленное место. Он повернулся к тому мужчине. — Эй, дяденька, осторожнее, что ли!       И в этот момент из коробки донесся жалобный писк. «Дяденька», красный от смущения, начал бормотать длинные извинения и что-то про подарок матери. И следом из прорези в картоне высунулся крошечный розовый нос, а за ним — белая и пушистая мордочка котёнка. Зверёк, воспользовавшись моментом, ловко выскользнул из объятий картонной коробки и рванул прочь, носясь по вагону и оставляя за собой след всеобщего хаоса.       — О, нет! Пожалуйста, ловите его кто-нибудь! — завопил хозяин.       Котёнок носился между ногами пассажиров, вызывая визги и смех. Дайске рванулся за ним. Шин, хохоча как ненормальный, тоже попытался перехватить зверька с другой стороны. Вскоре их взгляды встретились над спиной юркого животного. В глазах Шина был восторг сумасшедшего, а в глазах Дайске — холодное сосредоточение. И в итоге именно Дайске удалось поймать котёнка, подгадав удачный момент, накрыв его своим школьным пиджаком. С присущей ему аккуратностью он прижал беленький клубок ярости к полу, чувствуя, как тот тихонечко дрожит под пиджаком. Шин с улыбкой наблюдал за этим зрелищем, ничуть не расстроившись тому, что его только что уделали.       — Ну ты даешь! Я почти твой фанат, — он опустился рядом на корточки. — Хоть ты и малость душноват.       Дайске не ответил. Он всё также аккуратно, стараясь не напугать еще сильнее, поднял пиджак с завернутым внутрь пушистым комочком и протянул его владельцу со скромным: «Вот». Тот бесконечно благодарил парня, кланяясь почти до самого пола и чуть ли не плача.       Суматоха быстро улеглась и вагон поехал дальше. Кимото и Мономия стояли рядом у дверей. Шин какое-то время наблюдал за профилем брюнета, а потом не выдержал:       — Слушай, ты... извини за всю эту дурацкую ситуацию. Тебе, наверное, было неловко. Просто я так испугался, когда увидел, что мой наушник в миллиметре от твоего кроссовка.       Дайске удивленно посмотрел на него, а потом просто ответил: «Переживу», едва шевеля губами. Но Шин, кажется, даже не думал сдаваться:       — Гуд-гуд. Меня, кстати, Шин зовут, — он протянул ему руку.       — Ты уже представлялся.       — Ну и что? Ты же не представился. А это... невежливо как-то, — он неловко провёл рукой по затылку. Дайске вздохнул, понимая, что от этого навязчивого типа ему уже вряд ли получится отвязаться. И, что самое странное, не очень-то и хотелось.       — Мономия. Мономия Дайске.       Кимото напрягся, принял задумчивый вид, как будто где-то уже слышал такое сочетание имени и фамилии. А потом, тыкнув в парня указательным пальцем, крикнул:       — Погоди-ка... Это ж... Это ж прям как в Дигимоне!       — Понятия не имею, — буркнул Дайске, в очередной раз обернувшись вокруг, чтобы убедиться, что его новоиспечённый и беспардонный светловолосый знакомый не поднимает слишком много шума.       — Да как так? Ты не в курсе? Это же Мономия Дайске, также известный как Дэвис! — говорил он это так, словно это было очень очевидной вещью. Но Дайске лишь пожал плечами, как бы говоря: «Моя твоя не понимать, смени диалект, пожалуйста». — Тебе, кстати, имя Дэвис даже больше подходит.       — Это каким боком вообще?       Шин проигнорировал:       — Ну ладно, кажется, ты реально не в теме. Слушай, Дэвис, раз уж мы так эпически познакомились, давай продолжим? Выходи на следующей со мной. Там классная лапшичная, я угощаю.       — У меня занятия скоро начнутся.       — Чё правда?... Вот ведь совпадение... У меня тоже, — заметив, что парень не разделяет его позитивного настроя, он добавил: — Да давай, Дэвис, не упрямься. Мы же ненадолго.       Дайске хотел отказаться, хотел сказать что-то грубое и окончательное. Вот только почему-то этого не сделал.       — Только если правда ненадолго, — ответил он, отводя взгляд. — И вообще, запомни, никакой я тебе не Дайс... Тьфу ты, чёрт...       Шин, заметив его неловкий румянец, тут же разразился счастливым, заразительным смехом. «Ой, да пошёл ты!» —гаркнул Дайске, и Шин снова залился смехом, уже предвкушая, как у него наконец-то появится первый настоящий друг.       Дайске тоже потом это почувствовал и чувствовал это даже после смерти Шина. Как будто даже сильнее, чем прежде.              Дайске с большим трудом вырвался из оков горько-сладких воспоминаний. Почесал кота за ушком, от чего тот довольно мяукнул и зашагал в сторону вокзала, предвкушая то, как однажды станет сильнее. Чтобы ему больше не приходилось ни за кого мстить. Чтобы никто и ничто не смогло у него ничего отнять. И чтобы сдержать дурацкое обещание, данное когда-то другу, чей призрак теперь всегда будет его сопровождать.       Токио встретил его невыносимой жарой и запахом еды — на каждом углу дымились лапшичные, которые они с Шином когда-то хотели посетить вместе. Дайске замер у фасада одной из таких, где висела вывеска с потрескавшимся иероглифом, и зашёл внутрь. Рука сама потянулась к телефону, чтобы сфотографировать меню для друга, но тут же остановилась в сантиметре от кнопки «Сфоткать». «Вот же дурацкая привычка», — подумал он, стиснув зубы до скрипа. Дурацкая привычка, от которой теперь только щемило под рёбрами. Он купил рамен и очень быстро съел его, даже толком не почувствовав вкуса.       Без какой-либо надежды на быстрый ответ он отправил сообщение Шоко — единственному человеку, с которым он теперь находился в более-менее нормальных отношениях. Сама Шоко в это время спокойненько попивала кофе в компании своей новой коллеги.       События в Шибуе и последовавшая за ним война оставили не просто дыру, а целую пропасть: старая система с её жалкой подобией игры в политику, окончательно разошлась по швам. Новые правила, которые сейчас потихоньку внедрялись, были написаны даже не чернилами, а именно что кровью и слезами выживших.       В самой Токийской Школе Магии даже такая вещь, как воздух, как будто подвергся изменениям. Отстроили здания, набрали новых людей, вот только тень от старой трагедии осталась и, возможно, останется там навсегда; а выжившие там учителя учились преподавать заново, учились жить заново. Но даже из этой грязи постепенно прорастал цветок лотоса. Да, победа над Рёменом Сукуной и Кенджаку, достигнутая ценой невообразимых жертв, открыла новые горизонты: обмен информацией между школами стал не просто какой-то там формальностью, а насущной потребностью. Появился новый, молодой и не связанный клановыми предрассудками Совет, где голос имели и такие, как Юта Оокоцу, прошедший весь ад этой войны вдоль и поперёк.       Возможно, думал Дайске, бредя к общежитию, через пару лет новое поколение первокурсников будет слушать истории о Шибуе и войне с Сукуной как далёкие, почти мифические страшилки, а ужасная завеса, поглотившая целый район, для них станет просто очередной записью в учебнике. И в этом будет странное, пусть и немного горькое, но всё же утешение, потому что уже сейчас, в этот душный летний день, когда ртуть в термометре ползла к отметке в 35 градусов, в школе царила… атмосфера обыденности. Удивительно беззаботная, наверное, даже до смешного.       — Ичиносэ, эти отчёты можно будет увидеть до моего пенсионного возраста, или как?       Девушка лениво повернула голову.       — А, это вы, Годжо-сан. Я же говорю, в такой адской жаре у меня не то что работать — дышать без слёз не получается.       — Я уже специально в этот кабинет заказал кондиционер, что еще ты от меня хочешь? — Годжо с драматическим вздохом возвёл глаза к потолку.       — К сожалению, от одного только знания о том, что скоро здесь будет кондиционер мне не становится лучше.       — Не хочу казаться душным человеком, — начал он, присаживаясь на край её стола, — но моя бывшая ассистентка пусть и жаловалась, но всегда своевременно и ответственно выполняла работу.       — О, да вы и есть душный человек, Годжо-сан! Я об этой ответственной ассистентке от вас слышу чаще, чем прогнозы оха-аса, а я их прогнозы слушаю каждое утро перед работой! Может, вы её — ассистентку эту — просто выдумали, чтобы терроризировать меня?       — Ты же уже вроде взрослая девочка, прекрати уже слушать гороскопы, — парировал Годжо, по-хозяйски перекинув календарь на новое истинное число. Фраза Ичиносэ о том, что он просто выдумал предыдущую ассистентку спустя полгода после определённых событий, теперь казалась абсурдно-смешной лишь наполовину. «Может, так и есть?» После недолгих раздумий, его взгляд вновь зацепился за сегодняшнюю дату, которой он минутой ранее не придал никакого значения. — Слушай, это... а у тебя есть с кем праздновать Танабату?       Она тут же оторвалась от отчета, охваченная любопытством.       — И да, и нет... У меня есть молодой человек, но и я, и он работаем допоздна, так что не думаю, что получится отпраздновать как следует.       — То есть даже если ты пораньше уйдёшь, то не факт, что отпразднуешь?       — Ну, вроде того.       — Ясненько... — Годжо задумался. Его пальцы бесцельно забарабанили по столу, и продлилось это где-то секунд двадцать. Потом он, кажется, принял какое-то решение и оживился. — А ты вообще веришь в магию этого праздника?       — Годжо-сан, вы меня пугаете, — ответила Ичиносэ и в подтверждение этого нервно рассмеялась.       — Просто ответь.       Он не оставил ей выбора.       — Ну-у-у... Хочется верить?... Особенно, если кого-то любишь. Это как... Хм... Каким бы циником и скептиком ты ни был, иногда хочется немного поверить в чудеса и все такое, — под натиском пристального взгляда Годжо из-под стёкол солнцезащитных очков Ичиносэ почувствовала, как в ней прожигается дыра. — Годжо-сан, ну что опять? — взвыла она, не в силах выдержать это молчание. — Я что-то не то сказала?              — Ага, давно такой чуши не слышал, — он криво улыбнулся. Затем, направляясь к двери, взмахнул рукой и пожелал: — Ну, удачи с отчётами!       — Стойте... А вы куда?       — А? Да я как обычно... — бросил он через плечо. И теперь-то, спустя столько времени, Ичиносэ знала, что значит его «как обычно» — это значит, он снова пошел в ту кофейню, что была неподалеку. Она давно уже оставила попытки хоть как-то понять этого мужчину, ведь на все ее расспросы кто-то просто шептал, что у него ПТСР, кто-то, что он всегда был таким, и ответ, она знала, крылся где-то между.       А вот знал ли Сатору, что его импульсивное решение свалить с работы обернётся тем, чем это по итогу обернулось? Что ж. Правильного ответа на этот вопрос, наверное, не было. Но был вариант «предчувствовал».       Изначально маг был искренне убежден, что идет в «Monz» лишь для того, чтобы затопить свою тревогу в литре какого-нибудь приторно-сладкого сезонного напитка. Он даже не обращал внимания на то, что происходило за пределами его столика, полностью погрузившись в свой телефон. Однако, когда со столика у окна донеслось: «Лавандовый раф и...» произнесённое тем самым голосом, который он помнил каждой чёртовой клеткой своего тела, Годжо почувствовал, как его сердце сделало долгую и тревожную паузу, а потом, наоборот, забилось быстрее, чем прежде.       Он тут же принялся взглядом искать обладательницу этого голоса.       И нашёл.       Этот знакомый тёмно-каштановый затылок.       Она сидела напротив совершенно незнакомой ему девушки.       Ему сделалось дурно, желудок свернулся в болезненный узел. И в тот миг, когда ему показалось, что она вот-вот обернётся, Годжо, почти тридцатилетний маг, несмотря ни на что всё еще сильнейший из ныне живущих, с реакцией трусливого подростка швырнулся за баррикаду из кофейного меню. Он и сам не совсем понимал, что творил, впервые сделав заказ, лишь указав на нужную строчку указательным пальцем и не издав при этом ни единого звука.       Время шло, а по ощущениям Сатору мучительно медленно ползло, словно побитая виноградная улитка. В голове проносились вереницы фраз, шуток, упрёков, вопросов, которые он копил в себе все эти месяцы. Он прожил каждую из них за эти несколько секунд. И все они безнадёжно рассыпались в прах, когда она вдруг встала и почти побежала в сторону туалета. Движимый множеством самых разных эмоций, Годжо последовал за ней почти сразу, но когда он добрался до туалета, она уже была внутри. Годжо почувствовал, как потеют ладони, как остальной мир за пределами этой деревянной двери становится незначительным, тихим и плоским. Сделав глубокий вдох, он несколько раз постучался в дверь, но никто не ответил. Годжо почти задумался о том, что это был знак свыше, последний знак оставить всё как есть и не рушить договор о ненападении, которое они заключили полгода назад этим непонятным молчаливым расставанием, однако всё же решил открыть дверь самому. А она... а она оказалась открыта.       — Заня...       — Я в курсе, что занято, — опередил он, заходя внутрь и хлопая дверью.       Небольшое помещение было залито холодным светом люминесцентной лампы, воздух пах хлоркой и ароматизаторами с запахом зеленого чая и дерева хиноки. И посреди этого — она, Айзава Нана, прислонившаяся к раковине. Плечи её были напряжены, пальцы впились в холодный фарфор, а взгляд —устремлен в сливное отверстие раковины.       — Йо.       Знакомый до боли в груди, до тошноты, до слабости в коленях голос наконец пробрался через все барьеры и дошел до её сознания, заставляя сердце ухнуть куда-то вниз. В носу неприятно защипало, челюсть сжалась так, что свело скулы. Она боролась с желанием расплакаться, как маленький ребёнок, которого бросили в незнакомом месте. Если то чёртово свидание имело для нее хоть какое-то значение до этого момента, то сейчас для нее остановилась целая ебаная планета. Нана с трудом сглотнула слюну, которая теперь ощущалась как осколок льда, угрожая повредить гортань; губы мучительно долго раскрылись в желании что-то сказать, но по итогу получилось лишь несуразное хрипение.       Она попробовала снова:       — Врываешься в уборную, зная, что она занята.       — И что, пойдёшь жаловаться на меня администрации? Я стучался. И не раз. Ты не отвечала.       — Я не слышала.       — А я переживал.       Она укусила внутреннюю часть нижней губы. Не знала, куда деть руки и, особенно, взгляд, а он, как назло, все так же невыносимо красив, только лицо теперь чуть смуглее, и волосы как будто давно не стриглись.       — И что ты тут делаешь?       — За кофе пришёл в любимую кофейню, — он позволил себе сделать небольшой шаг вперед. — А ты?       — А я... — «А что я?» — подумала она и не нашла ни в одной папочке с заготовленными фразами нужного ответа. — А у меня тут...       — Свидание, да? — не дал соврать он.       Нана почесала предплечье, не в состоянии даже в собственных мыслях подтвердить сказанное им, на мгновение ощутив себя в шкуре Пьера Лаваля. О, она бы с удовольствием сейчас повторила его трагичную участь, лишь бы не переживать вот этого вот!       — Да, свидание.       — Ну да, вижу, — кивнул он, — не самое удачное. Правильно вижу?       — С чего это ты взял? — Нана почти оскорбилась почему-то. — Следил за мной, что ли?       — Если скажу, что действительно просто мимо проходил, ты мне поверишь?              Их взгляды встретились в запотевшем зеркале. Годжо сделал еще один шаг вперед.       — Нана... — прошептал он, да с таким выражением лица, которого она, кажется, никогда в жизни ещё не видела у него: одновременно просил о чем-то, даже умолял, и в то же время в его сжатых губах читалась претензия, а в глазах, чёрт возьми, вселенская печаль, которую не могли скрыть даже темные стекла его солнцезащитных.       Он, как всегда не спрашивая, устранил пропасть между ними, возможно, используя телепортацию, оказался почти вплотную, согнул колени, чтобы быть ниже, на ее уровне, напряг светлые брови и снова выдохнул прямо в ухо: «Нана...»       И Нана почти посыпалась. Но совсем скоро в ней проснулась старая обида:       — Я ведь всё ещё на свидании, знаешь ли.       — И что, вернёшься к ней?       — А что, думаешь, если вот так вот заявишься сюда спустя долбанных полгода и скажешь мне «йо», то я всё брошу и побегу к тебе?       — Да, — заявил он.              — У тебя слишком большое самомнение, Годжо.       — Нет, ты просто сама не осознаёшь, насколько ты очевидна.       — Это еще почему? — она нервно сглотнула, готовясь к самому худшему. Недолго думая, Годжо ответил:       — Потому что ты заказала лавандовый раф.       Нана удивлённо моргнула, явно не ожидав такого ответа.       — И как это связано? — усмехнулась она, хотя в глубине души, кажется, понимала, в чем тут была связь.       — Что, уже забыла? — произнес он с легкой иронией, не будучи до конца уверенным в своих словах, но цепляясь за эту мысль, как за последнюю надежду. — Это говорит о том, что ты верный человек.       — Нет, ты какую-то чушь несёшь определённо. Это даже смысла не...       — Ты верный человек, Нана. Пожалуйста, — он снова подался вперёд, кладя руки на раковину по обе стороны от нее, замыкая ее в пространстве между своими руками и холодным фарфором.       — Я не понимаю, чего ты от меня хочешь... сейчас... — ее голос дрогнул, перейдя на шёпот. — Ты-ы... ты сам все видел, — Нана пыталась глубоко вдохнуть, но воздух со свистом вырывался обратно, не в силах наполнить легкие. — И не надо делать из меня бесхребетную дуру, которая... которая чуть что — так сразу броситься к тебе в объятия, ясно!       — Тогда отпусти, — прошептал он, и Нана тут же опустила взгляд, ведь до этого момента и не подозревала, что вот уже несколько секунд как держится за его рукав.       В течение почти целой минуты её пальцы медленно разжимались, и Сатору уже почти смирился с тем, что она скоро совсем отпустит его. Он уже чувствовал этот горький привкус поражения на губах, но потом её пальцы снова сомкнулись и сильнее прежнего, практически отчаянно обхватили его руку.       Если когда-то она могла спутать счастье с капитуляцией, то теперь она сознательно выбрала одно, чтобы обрести другое. Сжимая руку Сатору, Нана осознавала, что любые ее попытки возразить бессмысленны, а эти мгновения тепла, желала она этого или нет, имели над ней слишком много власти, чтобы им сопротивляться.       — И что теперь... — выдохнула она, потихоньку расслабляя плечи.       — А что теперь? Ну, вернись к ней и скажи, что я злой бывший, который не смог вынести, что ты нашла себе кого-то другого.       — Дурак, что ли?       — Угу. Походу, — он кивнул, и его рука осторожно легла поверх ее пальцев, сжимающих его локоть. — Ну или скажи, что как только увидела меня, то тут же чудесным образом осознала, что ты всё-таки по мальчикам.       В этот раз она решила промолчать. Она развернулась и просто позволила себе уткнуться лбом в его крепкое плечо, в тонкую ткань его белой рубашки. И он, также не говоря ни слова, с долгожданным облегчением прикрыл глаза и одной рукой осторожно прижал Нану к себе.       — Одна идея офигительнее другой, — буркнула она спустя какое-то время, на что Годжо ответил:       — Ну тогда уходи отсюда через служебный вход, а я уж как-нибудь тут сам разберусь.       — Нет, я сама справлюсь. Вообще-то я должна...       Сатору не дал ей закончить:       — У тебя тушь потекла, мисс сильная и независимая, — хмыкнул он, с неохотой отстраняясь. — Давай, иди. И жди меня потом на лавочке через дорогу. Нам... нам, похоже, нужно многое с тобой обсудить.       — Вот так вот бесцеремонно сбегать со свидания это как-то... не знаю, несерьёзно...?       — Я оплачу этой бедной и несчастной девчушке сеанс терапии. Иди уже, ладно?       — Ладно, — сдалась она, испытывая неловкость из-за своих внезапных вспышек упрямства.       Сатору покинул уборную, уверенной походкой подошёл к столику, где всё ещё сидела Сатоми, и с абсолютно непринуждённым видом сел напротив. Девушка посмотрела на него с широко раскрытыми глазами, ожидая, чего же он ей скажет.       — Жарковато сегодня, правда?       — Ж-жарковато, да... — неуверенно ответила Сатоми. А потом спросила: — Извините, а вы... кто?       Годжо усмехнулся и ответил:       — Тхпфчп тёжутхнзлсп псгцйеак фбуйоя йк ёи руущоудс, ц лсчпуудс, фугзхщзтос озч фугзцул, ъчпда пйщгчэ змцфьп тенегтйвс.