Dandelion

Юнхо глазами, полными жалости, уставился на девушку, что сейчас поднималась на сцену перед Дворцом правосудия. Небо застилали тучи. Поднялся ветер, и Юнхо мог поклясться, что почувствовал капли дождя на оголенной коже своих рук. Дни были на удивление холодными для середины лета. На протяжении нескольких недель мрачная погода не давала ни дня на отдых. Шли продолжительные ливни, и теперь вода стекала с крыш на грязную землю. Все это было ужасно, и когда вздохи несчастной девушки разнеслись по площади, все, чего хотел Юнхо, это закрыть уши и дать тишине поглотить его. Казалось, все вокруг замерли. Впрочем, двигаться не было смысла. Жатва являлась обязательной для всех, особенно после некоторых событий, произошедших в его дистрикте несколько лет назад. В отличие от остальных, Юнхо никак не мог забыть рассказы о том, какой огромный след эта выходка оставила на всех, а особенно то, как она повлияла на людей Капитолия. Они были известны тем, что не терпели никакого рода унижения в свою сторону, поэтому когда национальное телевидение стало освещать это событие для всех жителей Панема, кому посчастливилось иметь телевизор, предприняли все меры для того, чтобы ничего подобного больше не произошло. Поэтому теперь миротворцев стало в разы больше, некоторые из них даже ходили между рядами, следя за тем, чтобы люди оставались в ровном строю. Юнхо казалось, что все они — домашний скот, готовящийся быть зарезанным. В каком-то смысле, все так и было. Он был уверен, что девушка на сцене чувствовала то же самое. Плачущую и трясущуюся, сопровождающие привели ее на середину большой сцены. Юнхо всегда испытывал к ним глубокую неприязнь. Он будто видел множество версий одного и того же человека, и в этом году сопровождающая была ровно настолько же надменной. Ее звали Лавиния Голдсмит. Примерно сорока лет, с ярко-розовыми волосами, нелепым макияжем и еще более нелепым нарядом — типичная порода Капитолия, как бы выразился Юнхо. Они считали себя лучше других со своим аристократическим говором и ненормальной одержимостью. Для них это казалось показателем высшего класса, а для людей, привыкших к серости и объедкам, глупостью. Но так или иначе, Лавиния Голдсмит возвышалась над всеми, пока Юнхо оставался внизу. Никакие их наряды или нелепые привычки двигать руками никогда бы не смогли изменить факт того, что граждане Капитолия жили и чувствовали себя гораздо лучше, чем кто-либо в двенадцатом дистрикте. Возможно, у Юнхо бы получилось добраться до Капитолия, если бы он достаточно постарался, отбросив все правила морали и превратившись в последнего сноба. Люди двенадцатого дистрикта пусть и были беднее некуда, но они понимали, что отправлять собственных детей на верную смерть и заставлять их убивать друг друга ради аплодисментов, было недопустимо. Может быть, хотя бы день поработав в угольных шахтах и надышавшись вредоносных газов, кто-нибудь из людей Капитолия понял, что выбор между золотым и лепестково-желтым нарядом — это не самая сложная задача в мире. Но возможно, злость, которую Юнхо испытывал к этим людям, сдерживала его от любых попыток к ним приблизиться, заставляя оставаться на месте — гнить и задыхаться, наблюдая за чужими богатствами, которые они даже не заслуживали. Лавиния прочистила горло. — Дамы и господа, давайте поприветствуем нашего первого трибута от Дистрикта 12, — ее голос был полон энтузиазма, — Эллена Коллиер! По толпе пробежался лишь ропот жалости. Эллене было всего 14 лет. Слишком маленькая для своего возраста, с большими, полными слез и ужаса, глазами. Практически как и все дети дистрикта, она была хрупкой, а скорее даже истощенной. Это было нормой для бедных районов, но еще хуже было то, что Юнхо знал, что Капитолий всегда выбирал в фавориты более сильных трибутов, способных драться и давать отпор. Юнхо сжал руки в кулаки так, что ногти впились в ладони. Очередной раз, когда Капитолий взялся за невинных детей, вроде Эллены — чистого душой, но запятнанного своим окружением ребенка, ребенка, вынужденного жить в плену и сражаться за свое имя. Юнхо предполагал, что она едва ли знала что-то о выживании, не говоря уж о владении оружием. Быть выбранным на Жатве в столь юном возрасте было огромным невезением для всех. Факт того, что им никогда не выпадала возможность подготовиться к Играм заранее, имел куда более значительную роль в вероятности победить, чем то, что все они были слабы здоровьем. Для Эллены, как и для любого другого трибута из Дистрикта 12, эта вероятность стремилась к нулю. Даже если бы им удалось выжить в суровых условиях Арены, то при сражении лицом к лицу с профи не осталось бы ни единого шанса, тем более для слабеньких детей их дистрикта, которых не готовили к Играм так, как других. Как и практически в любой другой год, 49-ые Голодные игры вряд ли ознаменовались бы победой Дистрикта 12. Тишина, охватившая толпу, была отвратительной. Из глаз девочки капали тяжелые слезы, но никто даже не пошевелился. Никто и не хотел. Не было никакого смысла выступать волонтером, потому что все всё равно умрут. Больше ничего не оставалось. Люди выживали, как могли, чтобы в конце концов потерять то, что хотели уберечь больше всего. Тишина была будто суровым откровением, говорящим, что даже в самые тяжелые времена, люди не были сплочены. Каждый стоял сам за себя. И если это означало то, что чтобы спасти свою шкуру, кто-то должен был умереть, пусть так и будет. — А теперь, — продолжила Лавиния, чья тошнотворная улыбка не меркла ни на секунду на всем пути от Эллены до стеклянной чаши, наполненной именами, — мальчики! Юнхо исполнилось восемнадцать несколько месяцев назад. Март остался далеко позади, несмотря на то, что время здесь текло медленно, а один серый день сменялся другим. Его возраст все еще подходил для Жатвы, но Юнхо полагал, что все будет так же, как в прошлые года, и никто его не тронет. Если совсем честно, все эти годы, когда он в любой момент мог стать трибутом, он и не думал о Жатве. Конечно, в самые напряженные моменты ожидания его сердце ускорялось, но он не боялся. Он даже не ждал, что его выберут, это было лишь бессмысленным обязательством, традицией, созданной задолго до его рождения. Ежегодное событие, призванное наказывать его за преступления, которые он не совершал. Возможно, именно по этой причине ему было все равно — он не был ни в чем виноват. Напряжение витало в воздухе, и Юнхо чувствовал это, стоя среди других парней его дистрикта. Некоторые из них были ровесниками Эллены, некоторые — старше нее, а другие, увы, еще младше. Он все еще помнил год, когда он был вынужден впервые участвовать в Жатве: все обязательства, которые приходилось терпеть, страх людей вокруг него, плач и крики родителей, которые могли только наблюдать со стороны, не в силах ничего сделать. Юнхо называл это празднеством дерьма. Может быть, и не для себя самого, но для других детей оно было именно таким. Лавиния опустила руку в чашу, поводив ей вокруг. И пусть Юнхо и стоял далеко от сцены, он все еще видел, насколько неправдоподобно белой была ее кожа. Именно такими были стандарты красоты Капитолия: чем ты белее, тем роскошнее твоя жизнь. Юнхо же это казалось скорее уродством. Казалось, прошли целые минуты, пока она наконец не достала из чаши одну из множества находившихся в ней бумажек. Удовлетворенно вздохнув, она вернулась к микрофону, громко постукивая высокими блестящими каблуками о деревянную поверхность. — И трибутом от мальчиков Дистрикта 12 становится, — начала она, раскрыв бумажку, ее голос разнесся по всей площади, а яркая улыбка не спадала с лица, — Чон Юнхо! В этот момент, услышав свое имя со сцены, он не издал ни звука. Доля секунды и люди стали оборачиваться и вертеть головами в поисках высокого парня. К сожалению, обнаружить его было не сложно, так что, когда все наконец это сделали, по толпе пронеслись первые шепотки. Он решил, что это было хуже всего — слышать множество голосов, но не понимать, о чем говорит хотя бы один из них. — Чон Юнхо, пожалуйста, поднимайтесь на сцену! — позвала Лавиния, глуповато усмехнувшись. — У нас нет столько времени! Краем глаза он заметил, как двое миротворцев повернулись в его сторону. Он знал, что если прождет еще немногим больше, они или затащат его на сцену насильно, или решат, что он мятежник. Он медленно двинулся вперед. Будучи хорошо осведомленным о том, что его транслировали для всего Панема и не желая показаться в их глазах раненым животным, он не склонил головы. Впрочем, общественное мнение было не худшей частью происходящего. Его больше беспокоило то, как на него смотрели другие ребята его дистрикта. Так же, как некоторое время назад он сам смотрел на Эллену — глазами, полными жалости. И он ненавидел это. Он знал, что шансов вернуться домой практически не было. Но даже несмотря на это, отчего-то он практически ничего не чувствовал. Наверняка, он должен был ощущать чувство раскаяния, но его Жатва не изменила ровным счетом ничего. Ничего не изменится даже когда он падет жертвой жестокого насилия на Играх через несколько дней. Дождь продолжит идти, люди вернутся в общество после изнурительных испытаний и продолжат впустую тратить свои дни. Он ничего не потеряет, если не вернется. Никаких друзей, семьи. В конце концов, он неизменно останется один. Так что, его поглотила некая пустота. Даже проходя мимо рядов людей, которые смотрели на него так, будто он уже был ранен, он не почувствовал ничего. Никто не кричал в его защиту, никто не умолял его остановиться. С одной стороны, это было удручающе, но с другой, возможно, это была самая важная вещь для того, чтобы играть в такие игры. Чувствуя внутри небольшое сопротивление, которое охватывало его, пока он смотрел на сцену, он захотел было усмехнуться, но оглянулся и заметил двух миротворцев, которые шли за ним с оружием в руках. Даже в самых спокойных районах люди воспринимались угрозой. Неважно, насколько невинно выглядел человек. В сторону тех, кого запомнили как людей, быстро поддающихся бунту, всегда будут оставаться сомнения. Ему было любопытно, что об всем это думали люди в масках. Морщились ли он, видя, как маленьких детей отправляют на верную смерть, или им это нравилось? Юнхо склонялся ко второму варианту — они были на стороне Капитолия, и такие люди не могли сильно отклоняться от идей главных волков в их стае. Он сцепился взглядом с Лавинией Голдсмит, шагая вверх по лестнице, она же широко улыбнулась ему в ответ. Он старался изо всех сил, чтобы не показать ей своего отвращения. Затем он посмотрел на Эллену, которая не отрывала глаз от пола с тех самых пор, как ее подняли на сцену. Она шмыгала носом, ни разу не стерев слез с лица. Наверняка, думал он, Капитолию будет только приятнее наблюдать за ее страданиями. Роскошь и жестокость. — Ну наконец-то, — сказала Лавиния, когда оба трибута оказались по две стороны от нее. — Трибуты от Дистрикта 12 выбраны. Подарите им ваши теплые аплодисменты! Этого не случилось. Юнхо смотрел на недвижимую угрюмую толпу. Стоя на сцене и по сути превратившись в животных на убой, они не услышали ни одного звука. Даже не смотря на то, что Юнхо знал, что большинство дистриктов находились далеко не в самом спокойном состоянии, люди двенадцатого дистрикта отказывались признавать так называемое величие своей вынужденной жертвы. Они четко давали понять, что не было ничего хорошего в том, чтобы отправлять детей на погибель. Лавиния неловко усмехнулась, как только поняла, что никто не собирался аплодировать, и быстро повернулась к Юнхо и Эллене. — Давайте же, пожмите друг другу руки. Юнхо посмотрел на Эллену сверху вниз. Она тоже повернулась и уставилась на него красными глазами, а слезы, которые бы все равно не смогли ничего исправить, все еще скатывались по ее щекам. Нахмуренные брови, дрожащие губы. И он не мог ее винить. Она была всего лишь ребенком. И несмотря на то, что они находились в одной и той же тяжелой ситуации, для Юнхо дела обстояли иначе. Он был старше и мудрее во многих вопросах, чем Эллена в своем юном возрасте. Он успел пережить столько всего, о чем Эллена могла только догадываться. И он бы оставил это на задворках памяти, но, тем не менее, оно дало ему определенные знания и опыт. Чувство жалости, что уже успело забыться, вновь вернулось, пока он смотрел на нее. Он представил ее на Арене. Пусть мысль эта и была омрачена печальным настроением, он все равно знал, что у нее не было не единого шанса против других трибутов. Она была хрупким ребенком, и будь у нее хоть капелька удачи, Арена уничтожила бы ее прежде, чем другие дети. Юнхо думал о том, что если вдруг она дойдет до конца и останется с ним один на один, он будет вынужден ее убить. И он ужасно этого не хотел. Даже за обещанные славу и богатство. Он улыбнулся ей, протянув вперед свою руку. Ее рука дрожала, когда она застенчиво пожала его в ответ. Юнхо почувствовал, насколько она замерзла. Не встретив никакого тепла и от него, она отняла ладонь, оставив его с ощущением холода. — Счастливых вам Голодных Игр! — заговорила Лавиния, возвращая Юнхо обратно в страшную реальность. — И пусть удача всегда будет с вами! Даже не дав ничего осмыслить, она уже схватила его за плечо, второй рукой удерживая Эллену. Следом подошли два миротворца, и Юнхо понял, что сейчас их уведут. Он услышал, как закричала Эллена, пытаясь повернуться к толпе, в которой стояли ее близкие, но все безрезультатно. Никто бы все равно не смог ей помочь. Пока Лавиния вела их к большим деревянным дверям в Дворец правосудия, Юнхо бросил взгляд на красное знамя, которое висело на столбе неподалеку. Это было знамя с символом Панема. Тем самым, который олицетворял процветание, единство и, прежде всего, власть. Золотой орел на красном фоне, он был каждодневным напоминанием о тех, кто стоял у власти и нес всю вину за смерть детей. — У вас есть несколько минут, чтобы попрощаться с близкими до отъезда в Капитолий, — сообщила Лавиния по пути к дверям. — Так что побереги слезки, милая. Успеешь поплакать, когда двери закроются. Юнхо кипел от гнева. Лавиния намеренно издевалась над девочкой, и он знал это. В этом заключалась ее работа — провоцировать сцены и делать все еще более увлекательным для зрителей. Боль была лишь видом развлечения, который люди Капитолия с удовольствием впитывали. — Разве мы не должны сначала познакомиться с наставником? — наконец заговорил Юнхо, отвыкший от звука собственного голоса. Он решил, что лучше будет подыгрывать ей, чем поддастся эмоциям. — Всему свое время, — просто ответила она, и Юнхо слышал, как она улыбалась. — Ваш наставник не из тех, кто станет знакомиться на глазах у стольких людей. Он слишком заносчив, но вы привыкните. Юнхо фыркнул. Кажется, именно так все и будет происходить ближайшие несколько дней, и он задавался вопросом, насколько вообще их наставник был полезен. Все кричало о том, что что бы не случилось, придется справляться самому. Теперь он трибут. Боец. Люди могли дать ему бесчисленное множество советов, но на Арене все будет зависеть только от него самого. Шансы никогда не были в его пользу, и, проходя через большие двери, он наконец осознал — борьба за жизнь была организована не им, а массами, жившими в чрезвычайно богатых условиях. Они все делали ставки на эту битву, но его это не волновало. Все, что Капитолий мог отнять у него, он уже отнял. В любом случае, его жизнь была потеряна уже давным-давно.