До закрытия пятнадцать минут

Сережа любил развлекать себя планами на будущее: накупить леопардового шмотья, воцариться единодержавной властью в стране, сжечь к хренам второй корпус МГУ, переделать сталинскую высотку под личные хоромы, сидеть там на троне и чесать репу, решая, чего ему сегодня хочется больше: угнетать беззащитных или втыкать в комп. В фантазии корпус всегда горел очень долго и красиво, а падлы с факультета высшей школы бизнеса кричали очень громко. Иногда по настроению заживо сжигались маркетологи, мировые политики и экономисты. В общем, много кто горел. Правда недавно корпус им все-таки отремонтировали, и он перестал походить на совсем уж страшное и безбожное место из фильмов ужасов. Тех, где ты бежишь по бесконечному темному коридору с мигающими лампочками, а за тобой тяжёлой поступью идёт маньяк с ножом или бензопилой, тут уж на что кому денег хватило. А с потолка обязательно свисают и искрят провода, для антуража. Во втором ГУМе они, видимо, тоже висели для этого самого антуража, чтобы зелёные абитуриенты массово обоссывали себе штаны и шли со свежими аттестами в другие места, где отчаянием пахнет не так сильно. Намарафеченный корпус выглядел теперь чистенько и почти приятно, так что его сжигать стало жалко, пусть даже и в фантазиях. Сережа с улыбкой протел холдер. Ничего, главное до выдачи дипломов дожить, не сдохнув от язвы из-за заварной лапши на завтрак, обед и ужин, и он обязательно заработает миллионы, и тогда сам ректор ему сосать будет. А Разумовский будет ещё решать, жертвовать родному университету какие-нибудь сотни тыщ или фигу сложить. Гаденько хихикнув, он закрутил холдер на место. У него были, конечно, и другие мечты и планы: побывать в Италии, купить оригинал Ботичелли, профинансировать или даже открыть какую-нибудь галерею. Но по-настоящему сердце грели только образы высокого пламени и царственного восседания жопой на троне. В леопардовой кепке. До закрытия оставалось полчаса, и Сережа на автопилоте натирал полки с бесконечными булками и круассанами. Вывеска на стене мигала, грозясь подарить эпилепсию даже тем, у кого ее с роду не было. Какие-то ебланы пару дней назад задели её, пока бесновались в зале кофейни, и ту коротнуло. Разумовский запомнил в лицо их всех и терпеливо поджидал, когда они снова вернутся, чтобы от души херануть каждого холдером по башке, чтоб мозги вытекали отовсюду и кинематографично брызгали на все поверхности. Страшно улыбнувшись, он начал паковать оставшуюся выпечку по пластиковым контейнерам. Других сменщиков в пару ему перестали ставить ещё два месяца назад – все жаловались на его антисоциальное поведение. Это если по-умному и на корпоративном языке. Если по существу, то каждый орал, что он пизданутый и работать с ним страшно. Сережа довольно улыбался: одному всегда получалось спокойно и продуктивно, и никто под ухо не пиздел. Дверь противно скрипнула, и кто-то начал топтаться на входе. Разумовский злобно зыркнул – кого черти принесли и не убоялись? Почти десять вечера, всем приличным людям пора уже либо в кроватке втыкать в телефон, либо валяться в заблеванных кустах. Парень темной горой маячил перед прилавком, хотя по росту был примерно как сам Сережа. Может реально сам черт по его душу наконец-то пришёл? Разумовский-то давно решил, за что бы ее продал: деньги, мощный комп и бесконечную пачку чипсов. Все мечты как всегда были разрушены. – Мне это, кофе. Можно? – Это вопрос? – Сережа шмякнул мокрой тряпкой по прилавку. Напротив замялись. – Наверное. – Значит нельзя, – и продолжил демонстративно намывать прилавок. Заходят, всякие, то пива в кофейне просят, то спрашивают, можно ли им кофе. Сережа-то откуда знает: можно или нельзя?! Он ему в медкарту не лез, давление не мерил, на список добрых дел за год не смотрел. Запросы пускай учатся формулировать не так экзистенциально, тогда и можно будет поговорить. – Да бля, свари мне кофе, пожалуйста, по-братски, – Разумовский кривится. И откуда они вылазят такие? – А ты мне брат? – парень хмурит тёмные брови. Он явно не понимает, почему в какой-то момент все стало так сложно. – Нет. – Ну вот и ответ на твой вопрос, – Сережа шмякает тряпкой ещё раз для устрашения и откровенно наслаждается собственной приебчивостью. – Тебе в падлу, что ли? – Нормально сформулируй, что хочешь, и тогда уже будет разговор. А пока что у нас с тобой коммуникативная неудача, – Разумовский мог бы сказать, что после тринадцатичасовой смены у него не соображают мозги, но правда была в том, что они соображали у него всегда. Просто Сережа действительно был падлой. – Кофе, пожалуйста, – ровным тоном попросили по ту сторону прилавка. – Какой? – тухло спрашивает Разумовский. – Обычный. Сережа цокает языком. Ладно, у них уже намечается прогресс. Они движутся в верном направлении. – Его, знаешь ли, много разных видов. И на вкус, спойлер, они все тоже разные... – Да чего ты приебался-то?! Я дембельнулся пять часов назад, с поезда не соображаю нихуя, я мысленно парашу зубной щёткой все ещё драю!  Налей уже что-нибудь, нелюдь! Сережа притихает. Про армию он знал только из паст с двача и мемов. Она в его жизни была чем-то потусторонним: все шепчутся о том, что она правда есть, но ни он, ни кто-то из его знакомых никогда сами не видели. А тут целый живой дембель. Разумовский вглядывается в усталую рожу, полопавшиеся капиляры и замогильный взгляд, в котором и правда мелькает ужас от нарядов в общей уборной. Сережа решает сжалиться. – Значит американо. Кофемашина шкварчит и выплевывает из себя эспрессо. Разумовский радуется, что не успел ещё помыть её. Спустя пару минут парню протягивают горячий стаканчик. Сережа радуется, что теперь от него отъебутся и он закроет кофейню. У дембеля другие планы. Он усаживается на одно из кресел и цедит свой кофе. – Мне закрываться через пятнадцать минут, – с прозрачным намёком говорит Сережа. – Ну закрывайся. Сережа жмёт плечами. Ну и закроется. Он списывает просрочку, сверяясь с накладной. Круассаны с ветчиной нахуй, ромовую бабу нахуй, эклеры с миндалём нахуй... – Я Олег, – внезапно раздаётся из кресла. – А у меня есть бейджик с именем. Читать умеешь? – Умею, Сережа. Ну вот и познакомились. Ролл с креветками нахуй, наполеон нахуй... – А что ты делаешь? – Разумовский сжимает ручку и зверски щёлкает ей. Воткнуть бы её кое-кому побольнее да поглубже. Но вместо этого он ставит галочку в накладной. Салат из фунчозы нахуй. – Просрочку списываю. – Так оно ж свежее. И вы че, просто выкидываете это все? – Да. Сережа убирает накладную и смотрит на часы. Пригревшийся дембель его не особо волнует. Если Олег не захочет сам съебать в свой бомжатник как Золушка, когда часы пробьют десять, Разумовский настучит ему по тыкве веником. Славянский реликт стоял в углу подсобки и топорщился на Сережу расхристанными прутьями. Подметать им было практически невозможно, но хозяин отказывался раскошеливаться даже на самую дешманскую метлу. Небось спиздил веник у родной бабки и притащил на точку, жмотяра позорный. Олег из кресла залипал на мигающую вывеску. Её перебойное свечение походило на предсмертные хрипы и мольбы закончить эти страдания, выдернув раз и навсегда из розетки. Сережа злостно улыбнулся: хер тебе, вывеска, он тут мучается и ты тоже будешь. – Это что за кошмар эпилептика? Или теперь так модно, когда покупатели в припадках валяются? – Разумовский довольно хмыкнул, хоть в чем-то они с Олегом солидарны. Может и получится нащупать нить взаимопонимания. Вон, про эпилепсию у них мысли единым ручейком текут, а это что-то да значит. – Там что-то задели, и её переебало. Хозяин отмахивается, а я дышать на неё боюсь. Это не комп собрать, я без понятия, что с ней не так. Олег допивает кофе и подходит к стене, в которую вмонтирована вывеска. Сережа почему-то ожидает, что он сейчас починит её надёжным русским методом – ебанет кулаком. Но тот только что-то пристально разглядывает и осторожно шупает. Затем долго смотрит, словно ставя диагноз. – Я могу починить. Скорее всего контакты где-то отошли, когда её зашибило. Но нужно демонтировать и провода с лентой проверять. Разумовский опирается бедром о стойку. Он только за, чтобы эта ебала перестала припадочно мигать, но если дембель, решивший поиграть в юного электрика, в конец доломает вывеску, то придётся объясняться с хозяином. Сережа задумчиво жует нижнюю губу, а потом отчего-то весело решает – ай, была-ни была. Даже если эта хрень и исдохнет, всем только лучше будет. Вывеска ведь откровенно страшная, кринж безбожный и бездуховный: псевдонеоновая надпись "please don't kill my vibe" на полстены. Чей вайб-то? И кто убивает? Понаделают галиматьи с пинтереста и чешут довольно яйца, великие, блять, дизайнеры интерьера. Хозяину скажет, что декор помер своей смертью, не выстоял вайб в невидимой схватке. – Ну чини, мастер-фломастер. За сколько? – Да за один вечер управлюсь... – По деньгам за сколько, олух. Олег удивлённо смотрит на него, будто ему никогда в жизни до этого момента не приходила мысль, что за ремонт электроники можно брать деньги. – За кофе и круассан. Можешь даже из своей просрочки выдать, я вижу, что они нормальные. Зажрались вы тут в своей Московии, – Сережа пропускает комментарий про пидарасов-москвичей. Он тут птичка залетная, он из Петербурга. Олег выкидывает пустой стаканчик в мусорку, – ишь, воспитанный солдафон, – и поднимает из кресла свою дорожную сумку. – Я завтра за час до закрытия приду. Ты же будешь на смене? – Буду-буду. Пиздуй, пожалуйста, мы уже десять минут как закрыты, – Сережа нарадоваться не может собственной вежливости: он сказал "пожалуйста". А воспиталка в детдоме вечно орала, что из него вырастет базарная баба и похуй, что он мужик. Выкусите, Инесса Марковна. Олег кивает и пиздует. И действительно приходит на следующий вечер. В руке у него бренчащий ящик с инструментами. Олег вешает тяжелую рокерскую косуху на кресло и начинает искать в ящике отвёртку, да с таким серьезным видом, что понятно – пизда басурманской светилке, отремонтируют во все винты и провода. Под косухой у него обнаруживается футболка с Арией. Развелось говнарей. В Сереже откуда-то просыпается человеколюбие, и он запускает кофемашину. Через пару минут брякает стаканчиком о прилавок. – Держи, это тебе аванс. Круассан будет после работы. Олег благодарно берет стаканчик и жестами показывает, что сбегает покурить и начнёт. Сережа рассматривает курящего Олега и нехотя признает, что для говнаря он очень даже ничего. Внутри вертится что-то подозрительно похожее на человечность и надежду завести друга. В университете он гордо ходит с задранной головой и смотрит на одногруппников как на дерьмо, а студентов с других факультетов и вовсе за людей не считает. Его за это любовно в глаза называют рыжим пидарасом и паскудой гнилой. Сережу все устраивает, не хватало ещё с идиотами брататься. Не для вас, ягодок, детдом "Радуга" урода растил, перебьетесь. Разумовский обязательно будет грести деньги лопатой, когда допишет код для своей соцсети, и снесёт к хуям весь МГУ. Кроме главного здания, в котором планирует восседать в леопардовом пальто и обозревать Воробьёвы Горы. Олег возвращается с перекура и начинает демонтировать вывеску. Под замогильный гул холодильника работать тухло, поэтому завязывается светская беседа. – Ты учишься где-нибудь? – В МГУ, на вычислительной математике и кибернетике, – Сережа старается, чтобы звучало поскромнее, но получается все равно какое-то павлинье красование. Нашёл перед кем хвост пушить и распускать, блин. Олег присвистывает. – Забористо. Разумовский решает, что марку нужно держать, и решается поговниться. Совсем чуть-чуть, для приличия. – А у тебя что? Девять классов образования? – Олег не обижается и хмыкает. Ну что за чудо-дембель! На подъебки не ведётся, с проводами возиться умеет. Мог бы отличить капучино от латте – цены бы ему такому не было. – Одиннадцать. Потом военкомат, мудной распределитель, сто дебилов в трусах, а дальше форма, бля, учебка, присяга, затрах... – с улыбкой и нараспев произносит Олег. – Я контрактником думал идти, а потом понял, что в гробу я все это видел. Я хочу на повара отучиться и кафешку открыть. Разумовский кивает со сложным лицом. Дембель-электрик-поваренок. Полезная, наверное, в хозяйстве вещь. Сережа скрывается на какое-то время в подсобке и грохочет дверьми холодильника. – А ты чем заниматься хочешь, когда диплом получишь? К Дурову какому-нибудь пойдёшь программистом работать? – спрашивает Олег. Разумовский вылетает из подсобки, стискивая в руках контейнер из дешёвого тонкого пластика, который душераздирающе трещит. – Нахуя мне Дуров? Я сам себе Дуров! Я свою соцсеть запущу, и он ещё обосрется, когда его ВК с телегой вымрут к херам! – Сережа грохает контейнером по столу. Олег поворачивается к нему и неловко чешет затылок отвёрткой. Сережа упирается руками в прилавок и злобно сверкает глазами. Из рыжего хвостика выбились волосы, и даже сдувает их с лица он тоже злобно. Малахольный он какой-то. Небось дрочит ночами на какой-нибудь си плюс плюс и разобранные системные блоки, а потом дротики в фотки Дурова и Цукерберга кидает. Олег примирительно поднимает руки и старается делать это без резких движений: понял-принял, никакого Паши Дурова. – Да как скажешь, только стаканчиками швыряться не начинай. Разумовский кивает и уползает обратно в подсобку. Олег снимает вывеску со стены и задумчиво перебирает ленту и провода. Второй день в Москве, а уже нашёл себе шизика. Сережа хотя бы мирный и кофе варит нормальный. Олег, если подумать, и не осуждает. Он сам про виды теста может часами говорить, а уж если кто-то скажет, что манты лучше хинкали... У каждого свои заебы. Может Сережа реально соцсеть на века сделает, с нормальным интерфейсом и без хуйни. И с бесплатной музыкой. Кто знает, может Олег там уже через пару лет картинки с волками постить будет. Сережа возвращается и тихо наблюдает за тем, как Олег копошится во внутренностях вывески. – Нашёл! Вот тут контакты отошли, ща поправлю. Будет ещё лет десять светить, отвечаю, – сообщает Олег и кидается к своему бездонному ящику. Разумовский смотрит на пустую стену без уродской вывески. Ещё десять лет... Да ну её нахер. Перед Олегом, правда, неудобно, но Сережа открывает рот быстрее, чем успевает все обдумать. – Стой! А давай мы её просто на мусорку отнесем, пожалуйста? Я вместо неё репродукцию Ботичелли повешу, – Сережа умоляюще смотрит на Олега. Олег смотрит на него в ответ и щурит глаза. – То есть ты предлагаешь мне стать твоим пособником в преступлении, – деланно серьёзно говорит Олег. Разумовский фыркает. – Преступление – это вот эта вывеска, я предлагаю восстановить справедливость, выкинув её нахуй. Олег кивает. Реально же страшная как пиздец. – А начальнику норм будет? Ну, если по камерам посмотрят. – Я давно их взломал и гоняю по кругу одни и те же записи, – отмахивается Сережа. Олег уважительно присвистывает. Они подхватывают вывеску с двух концов и неловко застревают в дверях, пытаясь понять, как развернуть эту дуру, чтобы все пролезли. Вывалившись из кофейни, они тащатся до ближайшей мусорки. Сережа слёзно клянётся, что она где-то рядом. Пока Олег возился с ремонтом, уже стемнело и улица освещалась редкими фонарями. Они шли молча, неловко переваливаясь. Из-за формы вывеску было неудобно держать, а руки постоянно соскальзывали с дешёвого пластика. Сережа запнулся о пустую банку, валяющуюся на асфальте, и страшно матюкнулся. Ночь темна и полна ужасов. – А чего это там шаурмечная горит? Я думал, уже все закрылись, – Сережа поворачивает голову, чтобы проследить за взглядом Олега. – А, это Игорь. Это его ларек. Когда ему не спится, он идёт работать, – объясняет Разумовский. – Поболтай с ним о тонкостях кулинарного бизнеса, может в долю тебя возьмёт. – Не, я шаверму до второго пришествия крутить не хочу. В мире столько всего сожрать можно. Вот у тебя были хорошие профитроли? А тартар из лосося? Хашламу настоящу пробовал? – вдохновенно перечисляет Олег. Сережа в ответ жмёт плечами и молчит. Ну не признаваться же, что жрал только овсянку в детдоме, молочную лапшу и пюрешку в мгушной столовке. Не, в фантазии он, конечно, уплетал чёрную икру и размазывал фуа гра по чиабатте, но в жестокой реальности доедал последний хуй, даже без соли. Они добираются до мусорки и выкидывают вывеску, запихивая поглубже в контейнер. Убили все-таки вайб. Сережа ставит перед Олегом контейнеры с круассаном и фисташковым эклером, за которым таскался в подсобный холодильник. – Мы же только на круассан договаривались? – Считай это доплатой за транспортировку, – Сережа накручивает рыжую прядь на палец как какая-то кокетка с нервозом. Сейчас Олег уйдет и больше не вернётся, и Разумовский так и не узнает, что такое хашлама. Как люди заставляют других людей проводить с ними время и возвращаться? Приматывают изолентой к стульям? Олега хрен примотаешь, он скорее сам ему этой изолентой жопу заклеит. Сережа демонстративно начинает натирать питчеры. Не нужны ему никакие дембеля. – Спасибо, – кивает Олег. – Не за что. Пиздуй. Разумовский чуть-чуть уверовал, когда Олег вернулся через пару дней. Снова пришёл перед закрытием, заказал свой американо и уселся в пустом зале. Сережа нервно обкусывал пальцы и истерично думал, что пора обносить киоски, скупать журналы для тринадцатилетних девочек и искать там статьи про дружбу. Что теперь? Они с Олегом обсуждают мальчиков, новый сериал и заплетают друг другу косички? Носят парные браслетики? Сережу всегда интересовал феномен парных подвесок и браслетов для друзей. Это, типа, чтобы все видели, что твоего друга уже застолбили? А если Олегу не нравятся мальчики и косички, то что? Можно, наверное, пить пиво и обсуждать "Ментовские войны". Сережа на такое не готов даже ради дружбы. Ему этих ментовских войн хватило от Игоря, когда он пару раз болтал с ним от скуки. Гром когда-то работал в полиции и вечно рассказывал что-то абсолютно дикое. Как холодильники искал, с ирландской мафией бодался... Сережа решил, что Игорька контузило жёстко, вот его и выперли со службы. Теперь он крутил шаверму и говорил, что это очень успокаивает и не хуже медитации. "Всех гандонов за решётку не упрячешь, а вот людей вкусно кормить – это можно", – сказал он когда-то Разумовскому. Сережа его ментовскую мудрость не очень выкупал, как и Игорь его маньячные тенденции. – Как на учёбе? – спокойно спрашивает Олег. Он отхлебывает кофе и выглядит абсолютно расслаблено. Сережа тоже невольно успокаивается, и его прорывает. – ... заебали, черти, сил нет. Дебил на дебиле. Я когда миллионером стану, сожгу к хуям весь МГУ. Вообще все у меня на подсосе будут. Сделаю из сталинской высотки личные хоромы, с вензелями и бордовыми шторами, как в венецианских дворцах. Трон поставлю. Справа у меня на цепи будет ректор сидеть, а слева – декан. Буду спрашивать у них: "Ну что, господа хорошие, а теперь студенты заслужили оплачиваему практику?", – Олег молча слушает и кивает. Сережа переводит дыхание и продолжает: – У нас легенда есть, что в подвалах главного здания лежит пятидесятиметровая золотая статуя Сталина. Якобы хотели на шпиль высотки поставить. Я эту хуйню найду, переплавлю и статую себя сделаю. Есть ещё легенда про озера азота в подвалах. Я в них неугодных буду топить... Я на МГУ не остановлюсь, режим свергну и свой возведу. На Урал на рудники буду ссылать. И на сибирскую лесопилку, – мечтательно выдохнул Сережа. – Ты как разбогатеешь, скажи мне, я билет в другую страну куплю. На лесопилку не хочется, – умехается Олег. Ну и чудилка же рыжая. Зато забавный. У всех мечты только об одном: разбогатеть и на Мальдивы летать. Просто кто-то любит припизднуть и начинает заливать про мир во всем мире и высокие вибрации. А у Сережи хотя бы честно и оригинально, с размахом. Олег даже проникся. – Не, тебя-то зачем? Такие таланты и в Сибирь. Ты у моего трона по правую руку будешь стоять. И хашламу мне варить, я не пробовал никогда, – улыбается Сережа. Разговор течёт дальше и выясняется, что Олег тоже вырос в Петербурге и что по батьке он Давидович, а по роду Волков. Что присмотрел себе кулинарный колледж и квартиру недалеко от кофейни снял. Олег заставляет их обменяться номерами и обещает ещё прийти. И хашламу в термосе принести. Так и повелось: Волков приходил незадолго до закрытия, помогал прибираться, слушал Сережины бредни и жалобы на гостей ("Спрашивает, что в греческом салате. Ну как что, огурцы, помидоры, говно. Все по стандарту".) и помог вбить гвозди для гигантского "Рождения Венеры", которое они повесили вместо упокоившейся вывески. У них не сходилась касса. – Так, ещё раз. Тыща, две, три, пятьсот, еще пятьсот. Четыре тыщи, – Сережа и Олег склонились над прилавком, прожигая взглядом купюры. Разумовский ещё раз посмотрел в чек из терминала. По нему выходило, что наличкой должно было быть три пятьсот. – Тыща, две, три, пятьсот, ещё пятьсот... Четыре же?.. – Четыре, – кивает Волков. Он чешет затылок. В пятый раз пересчитывают, но сумма не меняется. – Может ты сдачу кому-то не дал? – Я много кому не дал, но сдачу – всем, – отмахивается Сережа. – Но откуда-то же они взялись, – подмечает Олег. – Вот именно. Откуда? Волков невольно смотрит наверх, в потолок. – Че, прям оттуда?.. – Разумовский тоже задирает голову. В "оттуда" верится с трудом. Бог ему мог послать только кару за все грехи и говно, которое он думал и делал. Сережа смотрит в пол. Ну как вариант... Олег замечает это. – Ну не оттуда же. Чертям тебе за что деньги посылать? Или они в тебе своего наконец-то признали? – Сережа в ответ жмёт плечами. Они какое-то время сверлят купюру взглядом, а потом Разумовский плюёт и складывает её себе в карман. В бумажке ставит, что выручка налом была ровно три пятьсот. На этом и порешали. Волков со временем осмелел и обнаглел. – Давай ватрушку и макароны. И ролл с курицей. И салатик кинь. – Ты мне всю списанку пожрешь, нехристь. Что я водителю отдавать буду? В накладной пол кофейни на списание, а в корзине три одиноких пирожных, потому что все остальное ты себе захапал, – Разумовский ворчит, но весь заказ все равно складывает в пакет. Он начал выбирать для Олега самое приличное и свежее, чтоб точно без кишечной палочки. Чудеса дружбы и социализации не сделали из него нормального человека: в университете он все ещё крыл всех хуями, с гостями общался на отъебись и перед сном мечтал о прекрасной России будущего, где он в фиолетовой леопардовой шубе раздаёт приказы и подписывает законы из серии "снести Балашиху и построить сад по мотивам ада Данте". Ну а нахуя москвичам Балашиха? Ему нужнее. Но теперь жилось неуловимо приятнее. Было с кем разделить больные фантазии, похихикать с разных гадостей. Волков всегда слушал с серьезным лицом и даже выдвигал свои предложения и идеи. Сережа бы вот никогда сам не додумался создать систему слежения за тем, кто из граждан когда и где срет (не буквально, фигурально. Так не извратился ещё даже он) и надзирателей, которые бы контролировали все. – Толпу нужно регулярно устрашать. Как в армии, – сказал ему тогда Олег. – Нужно добавить какой-нибудь ежегодный всенародный ужас. Типа публичной казни на Воробьевых горах. Где-то на этом моменте Серёже показалось, что он влюбился. Сережа закинул в пакет ещё и эклерчик. Фисташковый. Олег благодарно принял подношение. – Не манди, я тебе завтра в термосе плов принесу. Разумовский улыбнулся. Плову Олега он был готов посвящать песни и куртуазные стихи. Волков клялся, что когда откроет кафе, Сережа будет есть там бесплатно каждый день. Разумовский хотел сказать, что бесплатно он мог бы жрать олегову стряпню, если бы просыпался с ним по утрам, но вовремя прикусил себе язык. Надо было внимательнее читать на викихау "как дружить нормальную дружбу". Сережу отчаянно несло не в те степи, где браслетики дружбы превращаются в трусы на общей верёвке для сушки белья и прочие атрибуты отношений. Теперь даже в мечтах всегда где-то маячил Олег. Ну а зачем ему угнетать и до усрачки пугать народ, если рядом не будет Волкова? Трон можно и второй поставить. Разумовский был почему-то уверен, что даже на пожары без Олега будет тоскливо смотреть. Сережа уже готовится проводить Олега и озлобленно мыть полы, как тот внезапно выдает: – А ваще я тут подумал, не хочешь ко мне зайти? Я тебе плов свежий положу, а то че в термосе... Я подожду, пока ты закроешься. А утром шакшуку тебе сделаю. Сережа кивает так резко, что ему кажется, что он разъебал себе несколько шейных позвонков. И пофиг, что он не знает, что такое шакшука. Главное, что она будет у него утром с Олегом.