«Для уважаемой и чудесной Люмин»

Жизнь чем-то похожа на стихотворение. Вытекает из твоих рук, мягко струится мерными слогами на помятом листочке. Посвящаешь её кому-то, из кожи вон лезешь, чтобы вышло хорошо. А в один момент она подвергается критике. И слова уже не хотят строиться друг за другом. Картина прекрасного трескается, осыпается на пол грубыми кусками краски. А потом бумага оказывается в чьем-то костре, наутро превратившись в жалкое пепелище. Так и чья-та душа бездумно была выкинута в огонь. Она шелестела, шаталась, боролась за свою жизнь, пока белое полотно не превращалось в черное, отвратительное нечто. И необязательно это будет огонь. Это может быть вода, унёсшая за собой все чернила, растворив бумагу, оставив от неё мелкий ворс в стакане. Или закопанные глубоко в землю тетради, наполненные поэмами о жизни, рассуждениями об обществе или стихами о беспамятной любви, которые совсем скоро начнут разлагаться под гнётом дождей, морозов и жары. Беспорядок слов, эмоций, чувств и действий - всё канет в бездну, будто никогда и не существовало. А причина всех этих стихов, объект восхищений и надежды даже не будет знать об этом. Ничего из этого так и не попадёт в свет. Все бессонные ночи, проведённые в обнимку с настольной лампой и ручкой, так и не будут посчитаны. И куча сил и мыслей, сложенных в рифмы, никогда не окупятся чьим-то восторгом. Которого так не хватает покинутой душе поэта, позабывшего, что причина жить - необязательно человек. Но живое существо и правда заставляет жить сильнее, дольше и счастливее, чем те же работа или достижения. Человек - вот что действительно нужно человеку. С ним можно всё: покорить планету, заработать все деньги мира, путешествовать, открывать что-то новое. И это никогда не будет скучно, если рядом тот, кому всё это посвятишь. У любого поэта, неважно, достаточно ли хорошего в своём деле, должна быть муза. Тот, ради кого он будет готов всё это совершить. И ведь была. Окружённая чистой, невинной аурой. Будто светилась в ночи. Стала светом в конце туннеля. Освободила от оков, стиснувших этот разум. Поэту достаточно увидеть её лишь раз, чтобы в голове вспыхнула лампочка. А этой ночью в тетрадке появятся строки, наполненные восхищением. Они ложатся ровно, гладко и плавно, будто занимают законное место. И, словно на сердце высекая паяльником, стих строится сам собой. Такой чувственный, имеющий особый смысл и цену для автора. Нежный, но уверенный. Он может быть честным, да чересчур глупым. Слова могут складываться в длинные баллады из лелейного любовного лепета или короткие рифмующиеся рассуждения о любви. Любовь расчистила разум, открыв совершенно новое мировоззрение. Всем нам свойственно прибегать к романтизации время от времени. Иногда просто хочется верить, что всё будет иначе. Что кто-то серьёзный и неподступный другой. Лучше, чем кажется. Теплее, чем все привыкли видеть. Маниакально пытаешься изменить всё, что видишь собственными глазами. Придумываешь разные новые черты характера, случаи, которые могут их проявить. А в конце связываешь это с собой, мечтательно надеясь, что реально можешь повлиять. И во всём это влюбленном бреду начинаешь посвящать своей любви стихи. Не тому грубому и острому образу, которым твою музу наградила матушка-природа, а розовому и светлому призраку надежд и психотравм. И как только фаза розовых очков пропадает, а тот радужный мир романтики рушится о суровую реальность, осознание находит резко. Бьёт тебя увесистой книгой по голове, крича что-то несуразное. Боль отрезвляет, делает взгляд ясным, а разум светлым. И уже не кажется, что объект твоих воздыханий такой невинный и нежный. Он невежественный и бездушный тип, нагло швырнувший твою душу в самый дальний уголок планеты, чтобы больше никогда не видеть. Когда лицезреешь это не через призму больных мечт сразу становится понятно. Друзья были правы, считая твой вкус на отношения дерьмовым. Слепой бы увидел все прелести данного существа - воплощение ужаса в его истинном обличии, не иначе. А ты, влюбленный идиот, даже не подумал, почему подсознательно давал себе пощёчину на любую мысль заговорить с музой. Вот и оставалось посвящать стихотворения. А теперь они лежат в земле мертвыми мечтами. Рядом сидит горе-автор, роняя очередной багаж надежд в эту же яму. Прямо рядом с тетрадями, исписанными беглыми рифмами. Там и баллады, и стихи, и сочинения. И всё наполнено этой глупой, безбашенной любовью. Она тает, вытекая из организма горькими слезами. Глаза наполнены болью и разочарованием, глядя на неряшливо закопанную ямку. И все эти чувства катятся вниз, на сырой чернозём. Безликая надежда тухнет в глазах. Он уже не ходит радостный, будто луч солнца. Не улыбается так светло и глупо, что это выглядит даже смешно. Не сидит в раздумьях над гладкой рифмой на лекциях. Не витает в облаках этот влюблённый дурак, тем самым насторожив всех близких. Поголовно все поинтересовались его самочувствием. Наличием физических травм, целостностью морального состояния. На все вопросы было лишь молчание или немногословный ответ, что никак не сходилось со свободолюбивой, красноречивой натурой поэта. Раньше мог часами торопливо рассказывать о своём дне, опуская тот момент, где он всю ночь в самозабвенных мечтах пишет длинные произведения. И все любили эти его монологи - они были интересные. Потому что он говорил сложносочинёнными предложениями, интонацией манипулировал над слушателем во время рассказа. Растягивая историю, интригуя даже малейшей деталью. Этот поэт - действительно поэт. Своим словом он управлял мастерски не только на испачканных землей листах, но и в обычной речи. Так умел только он. За это его и любили. За открытость и честность. За умение так обращаться со своим языком и руками. И ведь правы были. Доклады и презентации у него были лучшими. Все преподаватели хвалили, ставили в пример. Им восхищались все, даже самые заумные и придирчивые студенты. Это была его особенность. Его путеводная звезда, так неожиданно погасшая для всех и сразу. И всем было интересно, почему всё так резко прекратилось. Почему он больше не рассказывает про неё - свою драгоценную музу. Почему молчит, когда раньше надо было заклеивать его рот скотчем, чтобы его речь не звучала хотя бы минуту. Никто не знал, что произошло. Но все очень хотели в этом разобраться. Началась великая игра в шпионов. Любой бы детектив удивился, насколько ответственно к этому подошли даже самые буйные и шумные ученики. Потому что всем он был дорог. Каждый его ценил и уважал. Иначе говоря — он был их примером, путеводителем. Истинной музой среди кучи других способов поиска вдохновения. Светом в конце туннеля. Спасательным кругом в бескрайнем океане. Все дивились, что этот светлый и способный ум настолько быстро погас, превратившись в мрачную тучу. Он молчал, одним своим угрюмым взглядом вызывая тревогу и тоску. Именно так выглядит погасшее солнце. И именно так это отражается на людях. Они бы хотел обратиться к, непосредственно, самой причине всех этих недоразумений, но этот клубок раздосадованности поэта был по-прежнему неподступен. У всех сердце кровью обливалось, когда она без жалости смотрела на скрючевшегося парня, который раньше не сводил с неё взгляд. Бог знает, что творилось в голове у этой холодной бестии, но её странная озадаченность со всей ситуации радовала, Она тоже недоумевала, почему всё не как обычно. Где этот восхищённый взор на её шелковистые волосы, проигнорированный комплимент на новое платье или переглядки и обсуждение с друзьями. Это настораживало, но всё ещё не хватало, чтобы начать действительно переживать. Будто её что-то кроме себя и правда волновало. Так прошла неделя. Вторая. А за ней и третья. Пока через месяц потерянный поэт не пропал вовсе. Ни на лекции у любимого преподавателя философии, ни на курсах английского, ни в библиотеке, где он успешно прогуливал пары филологии. Он будто испарился - и солнце погасло совсем. Все заволновались сильнее. Только его муза беспечно ходила по корпусам, равнодушно хмыкая и пожимая плечами на все вопросы о нём. "А мне откуда знать, где он пропадает" — отвечала она грубо, отворачиваясь и утыкаясь носом в книгу. А через время начала закрывать уши, чтобы не слышать весь этот гул, вызванный отсутствием поэта. "Навестите его дома, — говорила она, когда удавалось застать её врасплох. — Я ему не мама, чтобы контролировать каждый его шаг" И ведь права она была. Но грубость и сарказм тут были вовсе необязательны. Ну, такова черта её характера. Скверного и противного, её словно обвивали змеи. Акцент у неё был соответствующий: шипучий, но четкий. Сама она была грациозна и точна, словно сама Афродита снизошла с небес. Её тонкая, изящная фигура сводила с ума, но хитрые, опасные глаза были как сигнал "стоп". Эта гармония злобы и отчаяния с красотой и величественностью завораживали и дурманили, однако всю её дерзость давно раскрыли. Никто не хотел с ней возиться. А наш поэт решил, что сможет её покорить. Глупые мечты и дурацкие надежды. Свободный нрав поэта не был готов к тому, что она разобьёт ему сердце так резко и бесчеловечно, что он опешит. А потом в спешке напишет письмо. "К чему все эти ваши муки? От горя, радости, любви. Быть может, сдохну я от скуки, А сердце ты передроби. Дроби от боли, от досады, Скорее плачь, руби. Нет лучше для меня услады, А ты и дальше жизнь губи. Покойнику не выбирать, Где будет он гореть. Зато тебе теперь страдать, Теперь тебе терпеть. Тебе и смерть ведь лицезреть И убиваться с горя, И будешь медленно дуреть, От данного настроя. Жизнь для тебя уж несладка, И боль, и травмы, смерть. И будет у тебя догадка, Что будет это месть. Месть за страдания мои, За жизнь короткую мою. Отплата за грехи твои — Твоя скорая гибель в бою. Для уважаемой и чудесной Люмин. от всего сердца, Чайльд." И толкнёт стул из-под ног.