в прятки с солнцем

куникудзуши ещё с детства уяснил простую истину: бей или беги. вероятно, поэтому он мчался быстрее ветра всякий раз, когда исчезал. думая, что встречает новые витки жизни с достоинством, он ошибался: врал самому себе, по-крысиному поджимая хвост. он был разным: ребёнком — добрым и нежным, наивным, распускающимся из-под снега ландышем; подростком — любознательным, трудолюбивым, доверчивым; юность стальными зубьями изорвала его открытое сердце на лоскутки, вынудив скалиться и хмуриться на любую из протянутых рук. долгое время он примерял обрезки ткани к своей дыре, чтобы заменить лоскуты чем-то цельным, но ни одна заплатка не подходила по размеру. наверное, когда-то у него имелось слишком большое сердце, ссохшееся без должного ухода. сейчас куникудзуши не тратил усилий на поиски философского камня, всего-то стараясь соединять лоскуты воедино теми нитками, которые у него были. его демоны дремали. его гордыня сжалась до точки, хоть и не иссякла до дна — существование бок о бок с ней продолжалось. теперь жизнь куникудзуши стала другой. он не собирался оценивать текущий период, но в глубине души искренне считал нынешнее положение дел лучше предыдущих. спокойнее, яснее, без отчаянных метаний. в данной временной вехе с ним хотели контактировать, даже если он не держал вежливую маску. даже если он — по привычке больше, не всерьёз — щетинился и выпускал иголки. в конце концов, куникудзуши испытывал крохи радости за то, что весь гной и желчь вышли, испарились и оставили место для чего-то нового. он не хотел возвращаться к словам матери, но именно она подметила его уязвимость в детстве, и куникудзуши оставался единственным, кто всё отвергал, стремясь выставить себя сильнее и неистовее, чем есть. настоящая сила пришла с признанием слабостей. осесть в сумеру стало лучшим решением. город, окружённый тропическим лесом, где всё и вся полнилось жизнью под ласковым солнцем. в инадзуме, на его родине, часто шли косые и мрачные дожди, а жизнь костенела и консервировалась. несколько лет прошли в попытке привыкнуть к панельным сероэтажкам и холодам снежной, но крайне безуспешно. впервые куникудзуши почувствовал себя на месте только здесь: никто не знает его прошлого, никто не требует сверх меры, и сам он тоже не ищет лавров. некогда желанная обычная, размеренная рутина практически воплотилась в реальность. «практически», потому что в очередной до безобразия жаркий день госпожа нахида пришла с новостями: — на кафедру приняли нового лаборанта, так что скорее всего обучение повесят на тебя. знаю, тебе не по душе работа с людьми, но у преподавательского состава сейчас большая нагрузка. на её лице отразилась жалость всего человечества. нахида была научной руководительницей и наставницей куникудзуши. выглядя моложе остальных на кафедре, нахида сияла неоспоримой звездой даршана вахумана. куникудзуши уважал её мнение и в научном смысле крепко привязался — он прошёл с ней семь кругов ада на бакалавриате, а теперь осваивал магистратуру, параллельно подрабатывая на кафедре и изредка заменяя свою наставницу на практических занятиях. — кто он? магистрант? — бакалавр, — заметив нахмуренные брови, она многозначительно добавила. — поработай на благо академии, чтобы после она работала в твою пользу. «если бы хоть когда-нибудь эта тупая академия работала в мою пользу», — не без кисловатого привкуса подумал куникудзуши. вместо этого он озвучил: — постараюсь. совершенно естественно, что куникудзуши понятия не имел, кого ему ждать на их скромной кафедре, через которую ежедневно проходило много необычных людей. конечно, он знал некоторых из курсовиков госпожи нахиды, реже находил знакомые лица у аудиторий, кого-то запоминал на практических занятиях, но никогда не проявлял повышенного внимания к другим. на кафедру в целом приходило много студентов из-за нахиды: она очаровывала первокурсников, и они, зомбированные, шли за ней. после оказывалось, что нахида не способна курировать такое количество «детей», и они равномерно распределялись по остальным преподавателям. у неё самой оставались лишь лучшие. так что, когда появился тот, кому нужно было провести обучение, куникудзуши даже и не подумал оторваться от редактирования своей статьи. дверь не скрипнула особенным образом, не заиграла музыка, не произошло ровным счётом ничего необычного, и вошедший не отличался от любого из студентов, которые часто появлялись для того, чтобы подождать преподавателя, когда того не было внутри кабинета. единственным, из-за чего куникудзуши пришлось обратить внимание на вошедшего, стало покашливание в кулак. — ты же куникудзуши? — голос у парня неожиданно бойкий, заставляет поёжиться. — ты наш новый лаборант? — уже предвидя ответ, куникудзуши спрашивает из банальной вежливости. — ага, я сетос. скорее всего ты меня знаешь… о, ну да. эти громкие, сверкающие уверенностью ребята всегда считают, что каждый заочно знаком с ними. — не знаю, — обрывает куникудузши, клацая по компьютерной мышке слишком громко. он показательно вздыхает и рукой указывает на вешалку. — сумку можешь повесить туда. сетос на его ёрничество улыбается (даже не неловко, как обычно делают другие). куникудзуши впервые подмечает у кого-то настолько яркие зелёные глаза. некоторое время им вынужденно приходится проводить вместе. по неведомым причинам это ощущается лучше, чем куникудзуши воображал на досуге. за несколько дней успевается заметить, что сетос не отличается легкомысленностью или глупостью, хотя в понимании куникудзуши подобные люди выглядят именно так, как сетос: с широкой улыбкой они помещают солнце в грудную клетку, и звезда дотла выжигает в них способность к рациональному мышлению, оставляя лишь всепоглощающее тепло, свет и море эмпатии. сетос же как будто мог укротить внутреннее солнце, запрячь непокорное в упряжку колесницы и стать во главе, сохраняя чистый, незамутнённый разум. он легко обучался, быстро запоминал важное, а также самостоятельно вызывался бегать по поручениям преподавателей, словно в его обувь были вмонтированы крылья с сандалий гермеса. ещё сетос распылял внимание на всех, как если бы количество обретённых связей действительно имело для него значение. — добрый день! это тебе, — за журчащим родником голосом следует стук. куникудзуши переводит непонятливый взгляд с монитора на стакан кофе, а затем на беззаботное лицо сетоса, пускающегося в дебри разъяснений. — не знал, какой кофе нравится тебе, поэтому взял капучино. куникудзуши не верит в значимость обретённых связей и альтруистические убеждения, стоящие за ними, поэтому не удерживается от саркастичного комментария: — это не кофе, это извращение. в настоящем кофе не должно быть молока и сахара. можешь выпить сам или отдать кому-то из преподов. любой из них оценит твой добрый жест больше меня. но даже когда они заканчивают распределять нагрузку при составлении расписания и сетос отлучается на свои пары, махнув на прощание рукой, остывший кофе продолжает стоять на краешке стола. куникудзуши гипнотизирует его настороженным взглядом, в итоге сдаётся, делая пробный глоток (из эгоизма или любопытства — непонятно). отвратительная гадость. на другой день сетос не задерживается на кафедре до появления куникудзуши, но на рабочем столе последнего магическим (вполне реальным вообще-то) образом материализуется американо. не настолько горячий, будто его только оставили, но в достаточной мере тёплый, чтобы насладиться приятной горечью. когда пустой стаканчик летит в мусорку, на кончиках пальцев куникудзуши ощущает покалывание, какое бывает, если случайно дотрагиваешься до солнца. при попытке подытожить опыт недели с момента возникновения сетоса на кафедре, напрашивается краткий и лаконичный вывод — он ужасен. абсолютно страшный человек, успевший очаровать каждого, чего куникудзуши не сумел добиться за годы бакалавриата и хвостик магистратуры (начистоту — не пытался). сетос владел запретным знанием или просто был дружелюбным парнем без подвоха? ему хотелось особого отношения от преподов на сессии? чего он добивался, какие цели преследовал? вопросы врастали в череп куникудзуши прочными корнями, хотя он зарёкся думать о сетосе ноль секунд в день. да, ноль секунд в день он и не думал. он думал куда дольше. умом куникудзуши понимал неизбежность мыслей о ком-то, с кем проводишь время ежедневно, пусть в крошечном количестве. трудно не подмечать мимолётом какие-то мелочи в других, будь то парфюм или новая стрижка — так уж противно устроены люди, которым интересно всё. за неделю куникудзуши, не планируя, узнал о знаке зодиака сетоса (близнецы), об отсутствии у него родителей (опекун — приёмный дедушка) и о неплохих навыках стрельбы из лука (занимался этим спортом в средней школе). сфера научных интересов сетоса распространялась на гробницу царя дешрета, но не ограничивалась этой темой: он был огромным фанатом пустынь и прочёл тонну книг о них — от плохих до хороших. о, а ещё его могли бы назвать в честь египетского бога войны, но с буквами в документах ошиблись, точнее в бухгалтерии… — …всё перепутали, и лупа получила за пупу, а пупа получила за... — избавь меня от этого, — измотанно стонет куникудзуши, потирая переносицу. — откуда ты берёшь свои бездарные анекдоты? — обычно их рассказывает мой друг со спантамада, — сетос щурит глаза, когда говорит об этом. — мне его шутки очень нравятся. ты не любитель? — шутки забавные, когда смешно всем, — кидает куникудзуши, не отрываясь от клавиатуры. к несчастью, из-за разговора он делает элементарные ошибки в словах и бросает рабочие задачи, наконец обращая должное внимание на сетоса. — тогда расскажи, какие шутки нравятся тебе. ты же ничего о себе не рассказываешь. странно, потому что я бы не назвал тебя плохим собеседником, ты просто удачно съезжаешь с неудобных тем. почему? — я должен со всеми в академии обсудить свою жизнь, по-твоему? — о, м-м… — сетос задумчиво стучит пальцем по подбородку. — ты прав, не должен. но я делился с тобой своими историями, надеясь услышать что-то в ответ. равноценный обмен и всё такое. разве это не должно работать, когда пытаешься подружиться? — а ты пытаешься со мной подружиться? — фыркает куникудзуши. — не видно? — зря пытаешься. когда люди узнают меня получше, это плохо кончается, — он склоняет голову к плечу, посылая весьма прозрачные сигналы штормового предупреждения. — я не из пугливых, — скопировав его позу, отвечает сетос. сквозь каштановые пряди волос блестит его изумрудная серьга — в тон искристых глаз. — так что ты можешь расслабиться. у меня нет никаких корыстных целей, по крайней мере, не по отношению к тебе. постепенно это входит в норму. куникудзуши не терпит навязчивых людей, сетос балансирует на грани: он приветлив, готов помочь и всегда знает, где стоит остановиться. подобное поведение не раздражает, но приносит ни с чем не сравнимое замешательство: прежде всего потому, что куникудзуши не понимает, какие чувства он испытывает. из-за склонности к зависимостям радар здоровых человеческих эмоций сбоит. его главной проблемой раньше считалось неумение и нежелание отпускать людей. веря в лучшее, он надеялся, что прошлое оставалось в прошлом, но с того времени людей выше ранга знакомых рядом не появлялось. сетос же крайне настойчиво прокладывал мостик между точкой а (какой был сам) и точкой б (то есть куникудзуши), что настораживало. сетос настораживал. — ты говорил, тебя звали в хараватат. чего ради тогда вахумана? — однажды интересуется куникудзуши. они в разгаре оформления списка литературы для методического пособия, и хоть работа не сложная, она по чайной ложечке отнимает терпение. на лицо сетоса набегают тучи задумчивости. — во-первых, в хараватат меня звала профессор фарузан, — на эти слова куникудзуши понимающе хмыкает: та ещё антиреклама даршана. — во-вторых, в хараватате упор на языки и знаки, а меня больше общество привлекает. объяснения достаточно исчерпывающие, и куникудзуши вновь замолкает, погружаясь в работу. несколько минут проходят в привычной тишине, нарушаемой лишь звуками с улицы. затем сетос вновь возвращается к разговору: — ты тоже стал одной из причин, почему я выбрал вахуману, — он произносит со спокойствием, но именно оно и заставляет куникудзуши ощутимо напрячься. — не подумай, что я какой-то безумный сталкер, который следует за тобой по пятам, ха-ха, нет!.. я, эм, научный сталкер? меня вдохновило твоё выступление с исследованием социального устройства инадзумы на одной из конференций. ты запомнился, потому что сильно отличаешься от сумерцев: и внешностью, и способом мышления. — очевидно, — безропотно соглашается куникудзуши, — потому что я не из сумеру. у ваших студентов есть плохая привычка иногда натягивать факты на оправдание своей гипотезы. когда я только поступил, какой-то тупица с хараватата зачитывал доклад об инциденте в татарасуне. ничего тупее не слышал. к списку литературы они больше не притрагиваются. куникудзуши отмечает ещё и то, что сетос может быть приятным собеседником. несколькими днями позднее, отпивая чай из своей кружки, госпожа нахида внезапно заговаривает с куникудзуши совсем не о научных статьях. благо на кафедре, помимо них, никого — разве что неупокоенные души должников. — похоже, у вас получилось найти общий язык, — она скрывает крошечную улыбку за ладонью. рядом на столе лежат засахаренные орехи — подарок студентов, знающих её вкусы. — я рада. вокруг тебя расцветает новая жизнь. — что бы это значило? — хмыкает куникудзуши, чувствуя уже знакомое покалывание на кончиках пальцев: сонное, ещё только зарождающееся волнение. — ничего особенного, — мотает головой наставница. в её глазах умещается такое же количество солнц, что он недавно сосчитал у сетоса. — думаю, отдел кадров здорово услужил нашему даршану, послав сюда кого-то резвого и лёгкого на подъём. — от него здесь все в восторге. — а ты? что думаешь о нём ты? способность госпожи нахиды смотреть в корень не всегда служила удобрением для их взаимодействий. иногда она будто дотрагивалась голыми руками до мыслей, не собирающихся оформиться в твёрдое и незыблемое нечто — куникудзуши терпеть не мог подобные моменты, потому что не знал, как лепить из пластичной глины наспех. этой мысли нужно бы пройти несколько стадий развития, чтобы эволюционировать до словесного образа, поэтому он лишь оборачивается к наставнице с растерянным выражением. что он может думать о сетосе? у него выразительные глаза, смуглая кожа, вагон находчивости, неуёмная любознательность… — он странный, — куникудзуши отвечает одной понятной для себя истиной. — такое ощущение, что он может заниматься чем угодно, помимо протирания штанов на нашей кафедре, но продолжает крутиться рядом. входная дверь скрипит, выбивая из приоткрытого окна порыв ветра. куникудзуши замолкает на полуфразе — он не любит разговаривать, когда на кафедре находится кто-то, кроме него и госпожи нахиды. с недавних пор группа расширилась до «кроме него, госпожи нахиды и, возможно, сетоса». — доброго дня! — звонкий голос разносится по помещению и тонет в книжных шкафах дребезжащим эхо. конечно же, по закону подлости, зайти должен тот, кого обсуждали. нахида прячет взгляд в чайной кружке, куникудзуши принуждает себя рассматривать окружающие безделушки (степлер, перемотанный скотчем, ежедневник нахиды с теснением золотых листьев на обложке, ветряной колокольчик), только бы не сетоса. последний, сложив два и два, выспрашивает: — меня обсуждали? — с чего бы? — куникудзуши закатывает глаза. они продолжают балансировать на этой непонятной стадии витиеватых кружений. сетос говорит открыто, но недостаточно, а куникудзуши не говорит, и этого тоже недостаточно, чтобы продвинуться вперёд. он уже со скрипом принял присутствие сетоса, разве этого мало? смирился, что тот стал частью будних дней. куникудзуши знает, что он не лучший человек. прямолинейный, но уклончивый. одиночка. иногда язва. он совсем не верит в то, что противоположности притягиваются, однако они с сетосом были противоположностями, и что-то там даже не отталкивалось. (принять то, что притягивалось, было трудно. это нужно поступиться гордостью!) — мне нравится, как ты подводишь глаза, — сетос вырисовывает фигуры в воздухе. — тебе идёт красный, смотрится аутентично. как думаешь, мне стоит попробовать нечто подобное? — он укладывает подбородок на руку, предоставляя лицо на оценку. — почему ты спрашиваешь? — я бы хотел найти свой стиль и лучше понять себя. куникудзуши придирчиво рассматривает каждую деталь. до этого он не видел лицо сетоса так близко, а сейчас должен остановиться на каждой мелочи. даже с расслабленным выражением брови сетоса слегка хмурые. на прямом носу небольшой бугорок — горбинка — чуть ниже переносицы, а в крыле крошечная ямка. — у тебя был пирсинг? сетос растягивает губы в полуулыбке. куникудзуши не может не думать о том, какой он симпатичный: точный сумерец, отличающийся по всем параметрам внешности от него самого. — был, но я проколол его самостоятельно в старших классах, и он не заживал, поэтому пришлось снять. — этот тебе вряд ли шёл, попробуй другой, — заключает куникудзуши, вообразив, как прокол мог выглядеть. — и глаза не стоит подводить. у тебя густые брови, дополнительный акцент на глазах только утяжелит взгляд. продолжай носить свои изумрудные серьги, они смотрятся хорошо. — о, так тебе нравится? — сияет сетос, отражая солнечный свет. — я сказал, что смотрится хорошо, а не то, что мне нравится. — но ты имел это в виду! кружения походят на кошки-мышки, где куникудзуши ловит порывы ветра и скрывается (физически или психологически — всегда по-разному), а сетос его находит, потому что цель ровно такая. найти и поговорить. найти и узнать. найти и стать ближе. куникудзуши отрицает свою познаваемость. всё, чего он хочет — простая и спокойная жизнь. штиль, не ураган. ладно, может, в глубине души он хочет уменьшенную версию урагана («демо» вполне подошла бы). или миниатюрную песчаную бурю, которые инициирует сетос. пока определиться сложно. к несчастью, запросы богам получаются недостаточно подробными, и, вместо песчаной бури, куникудзуши получает громовые раскаты — весточку из прошлого. спустя столько лет молчания на его номер поступает парочка звонков (пропущенных, конечно) и одно скупое сообщение с просьбой набрать, когда появится свободная минута. изначально куникудзуши собирается проигнорировать произошедшее: он не стал бы контактировать с родителями, даже если бы его жизни угрожала опасность. куникудзуши считал себя достаточно выносливым, чтобы избегать раздражители, однако ситуация влияет на него сильнее предполагаемого, и он сыпется фарфоровой куклой, прокручивая её в голове вновь и вновь. сухая смс стоит перед глазами за домашней рутиной, за чисткой зубов, во время учебно-рабочего дня. от досады и раздражения он ободрал всю кожу на губах, кусая их. настроение уползло под плинтус, и в университете куникудзуши теперь появлялся неизменно мрачнее преддождевых туч. призраки прошлого не отпускают его, хотя он выбросил все старые вещи и сменил место жительства. бирьяни на тарелке почти остыло. многие студенты уже покинули столовую — обеденный перерыв закончился минут десять назад. за столиками остались лишь те, у кого в расписании окно-дыра, или те, кто, как куникудзуши, погрузились в мысли, никуда не торопясь. — о, добрый день! у тебя не занято? — сетос сверкает, как и обычно, словно начищенная монетка. по-видимому, он как раз попадает в первую категорию, ожидая следующую пару. перебрав варианты ответов от резкого «занято, катись отсюда» до щедрого «нет, присаживайся», куникудзуши только хмурится и, вздыхая, отодвигает свой поднос. привычное желание съязвить на нуле, и это даже не от отсутствия сил. он не собирается грубить сетосу из-за собственного упаднического состояния по многим причинам, первая из которых — они коллеги. возможно, чуть больше, но оправдать шаткое положение взаимодействий работой проще и безопаснее, чем ломать голову над новым статусом. — ты меня из-под земли собираешься достать? — прячься лучше, — прищурившись, отвечает со смешком сетос. тон его голоса, как и обычно, обманчиво беззаботен. — пф, — холодный рис становится отвратительнее с каждой секундой. куникудзуши ловит себя на кратковременном уколе тоски по традиционной инадзумской кухне, где ценится простота и тонкость вкуса, в отличие от нагромождения специй в сумерских блюдах. — когда просишь меня, нужно опускаться на колени и молить. — ого, — сетос присвистывает, поднимая брови. — кто-то не в духе. выглядишь так, будто в последнюю неделю тебя что-то сильно беспокоит. я могу помочь? — тебя учили не совать нос в чужие дела? — с долей усталости отбивается куникудзуши. поковырявшись в тарелке без особого энтузиазма, он сдаётся в попытках утолить голод, когда в горле огромный психосоматический ком, не рассасывающийся ни от таблеток, ни от полосканий. — хей, я всего лишь пытаюсь вести себя дружелюбно. не вижу ничего плохого в этом, — пожимает плечами сетос. — ты расскажешь, что тебя тревожит? я постараюсь дать дельный совет, потому что ты сам, похоже, не справляешься. как бы куникудзуши ни ненавидел проигрывать, он понимает, что сетос прав. очевидно, проблема вырисовывается красным восклицательным знаком. очевидно, куникудзуши не может решить её самостоятельно. очевидно, сетос лучше всего подходит на роль советчика (других кандидатов не существует). — у меня плохие отношения с родителями, — куникудзуши выбирает обернуть тревожащее в общие фразы, не углубляясь сквозь дебри к сути. — я давно с ними не контактировал, но теперь им внезапно понадобилась моя помощь. он не стал рассказывать обо всех подробностях семейной жизни. умолчал, что его мать находится в браке с женщиной, о том, что у него есть младшая сестра, с которой никогда не получалось найти общий язык, но которую любили и лелеяли, в отличие от куникудзуши. если бы он начал пускаться в размышления, по каким конкретным причинам нити, связывающие их всех, разорвались, не хватило бы целой тетради. может, всё началось ещё тогда, когда он, будучи несмышлёным, услышал, как сильно мама мечтала о дочери. а ведь его мать, важная инадзумская шишка, обычно решала неурядицы без непосредственного вмешательства куникудзуши. до недавнего времени. теперь она пыталась выйти на контакт, будто он самовольно ушёл из семьи лишь вчерашним вечером. нынешнее стечение обстоятельств возвращало его лет на десять назад, заставляя чувствовать себя уязвлённым ребёнком, сующим пальцы в розетку в знак протеста. — может, это твой шанс наладить отношения с ними? — взмахнув вилкой, предлагает сетос. — не знаю, какая кошка между вами пробежала, но, учитывая твоё состояние, это всё ещё болезненно для тебя. как насчёт, хм… не убегать? поговорить обо всех недопониманиях на равных. — ты такой простой, — фыркает куникудзуши, явно не впечатлённый способностями сетоса «дать дельный совет». — а ты пробовал? — с вызовом на лице спрашивает тот. куникудзуши отрицательно качает головой. естественно, он не пробовал подобные детские способы. — попробуй. семья важна, как ни крути. вряд ли ваши проблемы решатся по щелчку пальцев, но хотя бы ты будешь спокоен, потому что максимально вложишься в конфликт со своей стороны. он решает считать совпадением, как в тот же вечер набирает номер из чёрного списка. нет, не следованием совету сетоса, ни коим разом. вынужденной мерой, способной избавить дальнейшую жизнь от ноющей боли в области грудной клетки. ноготь большого пальца оставляет лунки на подушечках остальных, пока звучит череда гудков. тягучий женский голос разбивает ожидание. по шее ползут мурашки. это не его мать, но человек по-прежнему нежеланный: — алло? — она дома? — сразу переходя к делу, бурчит куникудзуши. — ах, ребёнок. давно не слышала тебя, — яэ, супруга его матери, не собирается торопиться. — не делай вид, будто я звоню по своей инициативе, — со злой иронией замечает он. — ты испытываешь моё терпение. — эи решает рабочий вопрос, — посерьёзнев, укоряет яэ. — она освободится с минуты на минуту, чтобы поговорить с тобой. а пока, будь добр, развлеки немолодую женщину разговором. — прохвостка, — выдыхает куникудзуши и принуждает себя расслабить плечи. ему неуютно, но он не позволит позорно бросить трубку. — не такая уж ты и немолодая. — много старше и опытнее тебя, — мурлычет она. — поэтому дам наставление с высоты лет: не расстраивай эи. ей сейчас тоже тяжело. о, она как раз освободилась. надеюсь, ты меня услышал. на другом конце провода возня, тихое перекидывание слов — мячиков тэмари. наконец куникудзуши пронзает громовой клинок голоса матери — мягкого, но серьёзного. — куникудзуши? — зовёт она с каплей растерянности, вероятно, подбирая бисер выражений. он угрюмо угукает и закусывает губу. — как хорошо, что мы можем поговорить. — как-то ты не стремилась поговорить со мной последние десять лет, — хмыкает. тишина затягивается. — извини, — выдыхает женщина. — ты — мой первый ребёнок, и я была не в состоянии дать тебе что-то, когда у меня самой ничего не было. признаю, я была плохой матерью, и я не стану тревожить тебя, если ты сам того не захочешь. но сейчас у меня действительно важная просьба. мы продаём нашу квартиру, и нам нужно заявление о выписке от тебя. сам понимаешь, какие трудности возникают, когда я даже представить не могу, где ты находишься. куникудзуши кажется, что его выключили — мировая измотанность ложится на плечи. желание перемен в жизни не равнялось бумажной волоките по жилью, порог которого не переступался многие годы. — если я выпишусь из вашей квартиры, мне нужно будет прописаться где-то. думаешь, у меня есть деньги на покупку недвижимости? — я могла бы помочь тебе купить квартиру в новострое, — от предложения эи куникудзуши ощущает пульсацию нарастающего раздражения в виске. дело же совсем не в квартире. дело в том, как легко мать относится ко всему, что ранит его. для неё это едва ли острый камень, но куникудзуши ментально находится у подножия горы во время обвала. даже по прошествии стольких лет она умудрялась задеть самый натянутый нерв, мгновенно парализующий от макушки до кончиков пят. — не надо, — угрюмо заверяет куникудзуши. — я позвоню ещё раз, когда решу всё. вполне ожидаемо, что после разговора с матерью куникудзуши теряет установленную тяжёлым трудом гармонию с собой и миром. он и сетос вновь в привычных позициях: последний магическим образом вытягивает из куникудзуши тревожащие мысли по крупице, а тот, преодолевая неохоту, делится ими. если бы это был кто-то другой, куникудзуши не позволил бы себе подобной вольности. его сторожевые псы всегда бдили. но вот незадача, сетос знал способы отвлечь их. — ты поговорил с родителями? его расспросы не докучают, как бывает, когда человек выспрашивает в желании убедиться, что ты сделал всё по его совету. нет, интерес и волнение сетоса неподдельны, поэтому куникудзуши не соскальзывает с темы, как привык. — наподобие того, — но не уточняет. признать решающую роль сетоса уязвляет. — или ты врёшь, или намеренно умалчиваешь добрую часть истории, — указывает сетос, точно стреляет и попадает в яблочко. — молнии в твоём взгляде можно поймать голыми руками. куникудзуши не в силах удержаться от толики яда. — а как бы вёл себя ты, если бы тебе нужно было срочно прописаться где-то, когда у тебя нет ни собственности, ни родственников в сумеру? — да-а, ситуация не из простых… — куникудзуши знает и сам. чем сетос способен помочь в такой ситуации? его сожаления не сменят орбиту планеты, вытолкнув в параллельную реальность, где всё хорошо и спокойно. однако следующие слова замораживают куникудзуши с книгой в руке: — если у тебя нет других вариантов, то ты можешь прописаться у меня. — я уже снимаю квартиру. — это хорошо. в каком районе снимаешь? нравится? — я не буду жить с тобой, — обрывает-отрезает он. сетос смеётся так заразительно, словно то, против чего возражает куникудзуши — нонсенс чистой воды. — при всей моей симпатии к тебе, я и не предлагал. тебе не обязательно нужно жить там, где ты прописался. это всего лишь формальность. — оу, — всё, что выдаёт сломавшийся механизм мозга куникудзуши. он чувствует стук сердца в ушах, прекрасно осознавая, какой красной становится шея. чтобы избежать большего позора, куникудзуши хватает первую попавшуюся папку и вылетает с кафедры, упорно не глядя на сетоса. напоследок бурчит наспех придуманное оправдание: «вспомнил, что госпожа нахида просила передать в деканат». — подумай, я не настаиваю! — слышит он от сетоса прежде, чем хлопает громоздкая дверь. куникудзуши не склонен смущаться по пустякам, но сетос сбивает его с толку. обыкновенно щёлкая разговоры, словно орешки, острыми ответами, куникудзуши теряется, когда дело касается сетоса. вообще-то, он знает, как хорош собой, как знает и о недостатках — в равных пропорциях, но никто не говорил ему открыто о своей заинтересованности в нём. любые его попытки в строительство отношений получались гнилыми. влюблённости были наковальней, падающей на фарфоровую куклу и оставляющей трещины. куникудзуши не хотел трескаться и желал бы оставаться целым подольше, а не выходило. он против воли попадал в цикл цветения и увядания, в конце концов затормаживая на увядании. когда ты обжигаешься о горячий чайник — ты больше не тянешь к нему руку. или тянешь, но предварительно обернув полотенцем. или никогда не кипятишь воду, ведь дело не в чайнике даже. кипяток тоже разъедает нёбо и язык в красную кашу. с людьми так же: обожжёшься единожды, и ты либо отдаляешься от них, взаимодействуешь с осторожностью, либо принуждаешь себя не испытывать романтических привязанностей. куникудзуши сразу собирает комбо из двух, чтобы наверняка. его несбыточная мечта тривиальна: чтобы все люди, с которыми у него имелись непонятные, вязкие романтические отношения, забыли о нём, впредь не возвращаясь к этим фрагментам памяти. они делали больно ему, и он делал в ответ больнее — почему-то казалось правильным раньше. нет, он не стал лучше. боль он был способен причинять и сейчас. у куникудзуши едва ли повернулся бы язык назвать себя хорошим человеком, скорее плохим — здесь зародился корень любовного аскетизма. и сейчас этот корень вырывали с завидным упорством. если куникудзуши не готов схватиться вновь за горячий чайник голыми руками — сетос настаивает и предлагает прихватки. он изначально даёт с лихвой, чтобы куникудзуши в итоге с осторожностью взял малость, но взял. где-то тут же обитает причина, по которой куникудзуши начинают сниться каштановые волосы с переплетением маленьких косичек. тут же он засматривается на золотистые украшения в тугих прядях, на незамысловатые изумрудные серьги. он случайным образом вспоминает о шутке, которую сетос рассказал за обедом или работой — и это вызывает глупую улыбку. он думает о сетосе при малейшей возможности, беспомощно злясь на себя за потерю контроля. и у куникудзуши хватает мозгов понять, что когда ты думаешь о ком-то, и уголки губ самопроизвольно тянутся вверх, то ты по уши влюблён. — милый берет, — вверчивает комплимент сетос. — ты, наверное, единственный человек, на котором они отлично смотрятся. это первый раз, когда они вне академии. вдвоём. потому что один предлагает выбраться на прогулку, а другой не оказывает. — хочешь примерить? — а можно? — глаза у сетоса загораются от предложения. — нет, — беззлобно усмехается куникудзуши. — как великодушно! — сетос тоже улыбается. — в последнее время ты вёл себя так сладко, что я успел забыть об особенностях твоего характера. — ты путаешь сны с реальностью. — вчера ты даже сказал мне «спасибо», — сетос укладывает голову на руку. — мне стоило отметить этот день в календаре, чтобы праздновать каждый год. — жертвоприношения, как богу, планируются? — какие дары принимает бог? — если ты верный последователь, то должен знать, что ему нравится. — на сто процентов уверен, что богу нравлюсь я, поэтому он примет любой дар, — задумавшись, сетос поправляет себя. — кроме сладкого кофе. — смертные в наше время чересчур самоуверенные. — боги не лучше. куникудзуши убеждён, это чувство внутри — что его грудная клетка вот-вот разорвётся от голоса сетоса, от того, какие слова он подбирает, от того, каким взглядом смотрит — почти забыто. это то, что обычно люди, потерявшие надежду, укладывают за ненадобностью на дно сундука, а потом закапывают под песок на самом дальнем месте пляжа, лишь бы никогда больше не найти. он отлично понимает: ступень, с которой можно легко спрыгнуть вниз осталась далеко позади — тут, если спрыгнешь, переломаешь все кости. и всё же куникудзуши выбрал быть счастливым (или хотя бы довольным) после того, как осел в сумеру. да, у него были дела — призраки прошлого — но их окончание в будущем знаменует разрыв любой связи с инадзумой. и надобность сплести новую связь в сумеру. под «новой» имеется в виду определённая. куникудзуши не понимает, будет ли эта связь прочной настолько, чтобы остаться в сумеру на долгие годы. быть может, это снова разобьёт его фарфоровую кожу и раскрошит сердце размером с грецкий орех. а может и нет. их руки лежат рядом, едва соприкасаясь мизинцами. куникудзуши смотрит куда угодно, лишь бы не на сетоса, точно зная, как тот смотрит на него, чтобы не смотреть куда угодно.