Саэта Долороса

Воздух в Кастодии пах солью и всеобщим грехом. На окропленные слезами покаяния земли опускалась зловещая, несвятая темнота. Она поглощала тени, забирала милость прескорбную, растворяя в кислотных лужах. Было черно и холодно – после дождей на улицах оставались запахи гниющей свинины и телятины; озверевшие кошки и плешивые псы, шипя друг на друга, пытались выцарапать глаза пророкам и самим себе. Земля была сырой от воды, капающей с небес, и от кровавых дорожек, следующих наказанием для греховных и потерявшихся в своих епитимиях душ. А солнце быстро высушивало все в округе: и почву, и людские спины, из которых выпирали страдальческие нежные кости, и выжигало траву, заставляло камни гореть и терять свои насыщенные цвета, превращая их в подобие углей. Кастодия жила ударами шипастых хлыстов по разодранным ногам, богоугодными святыми знаменами и шествиями во имя Матери и шести ее скорбей. На них всегда горели свечи, и служители облачались в черные колпаки, вознося деревянные кресты ввысь, к ослепляющему глазницы солнцу. То было красным, как проливавшаяся кровь паломников, то было слепяще огненным, как вулканические жерла, и было оно подобно следу от женских губ, что целуют мучающимся раны. Кастодия живет на костях и лжепророках. Она темна, подобно сгнившим и почерневшим оливам; эта вера, что обитает здесь – незыблема, тверда и непоколебима. Она сладка, и запах ее плодоносной сладости проносится ветрами через кладбище горных вершин и лики, в вечной скорби запечатленные в тех горах. Там, где сохнут оливковые деревья, всегда холодно от бушующих с воем снегов и выплавленных металлов, укрывающих слабодышащие в сугробах и древах тела. В Кастодии пахнет сливами и пропитанными маслами красными рваными тряпками, которые укрывали израненные в работах ступни. Это звучание разносится по всем участками, по всем хребтам и пещерам. В Кастодии благородно блестит твердое золото; его выкладывают слиток за слитком, формируя ворота и мосты господних страстей, где вскоре пройдут горбатые паломники. В ней же, в Кастодии, ощущается чуждое, но родное и необходимое присутствие чего-то великого и незримой, глухой боли. В воздухе витают искры и ошметки кожи юноши, из которого палачи остервенело пытаются отсечь благой дух. В округе холодно, и на языке ощущается привкус кристаллической соли; спину сдирает и лихорадит, и от того контраста должно лишиться рассудка. Стук капель слышится где-то позади, и только сейчас его бьют головой о камень, приговаривая к вечной каре. С хребтов на него горестно взирает лик и льет по нему свои снега и лютые морозы. Многоглазая ворона кричит в своем безмолвии, и несколько перьев падает с ее тельца, чтобы потом быть разгрызенными собачьей игривостью и яростью. Кастодия, разумеется, не лишена милосердия. Она может подарить успокоение и излечить любой тяжести рану. В ее власти напевать материнские колыбели и даровать ясность и легкость свинцовых мыслей. Кастодия может, вестимо, проявить свою заботу и сострадание, обнажив перед озолоченным ликом свою суть и позволить молиться на содранных коленях перед ее страдальным, сгноено-розовым чревом. Она безмерно благоволит отрокам своим и позволяет целовать кровавую землю с червями. Юноша сплевывает зуб в ямку с кошачьими костьми и хрупким перышком. Взор застилает сок виноградных лоз, а в ушах застает колокольный звон, поющий по усопшим и святым. Слезы льются осознанно: от боли и бремени тяжкого греха. Вина его имеет собственное воплощение – она опоясывает шею, сжимает талию призрачно, скрежещет прямо в уши, наполняя их расплавленным золотом наказания и древ. Вина его проводит дланями по растерзанной практически в мясо спине, нежно целует каждую ранку, облизывает теплым ветром и сплетает волосы на затылке, чтобы его шипами ободрать. Величайшая боль всех его проступков и света епитимий соединяется воедино, образует соляную бусину, не пропитавшуюся его самым тяжким грехом. Он опускает ее дрожащими ладонями в яму, и под ногтями скапливается грязь пустой земли и остатки его Вины. Когда капля слезы, смешанной с золотом, опять падает в яму, каратель останавливается. Кровь его словно застыла на месте, и застыло морозом с горных пиков само время по велению божественного проявления. Юноша видит перед глазами зазубренный меч, впитавший его вину, но на деле предстает обычным ножом, который годился для разделывания глупых рыб, его собак и кур. – Заблудший в своем покаянии агнец, принявший свою епитимию, - говорило, шептало нечто из глубин, нечто, что являлось всем и одновременно ничем – оно было каждым голосом, каждой шаткой мыслью и всякой болью каждого из них, – невинное дитя, рожденное от горя и родительских мук. Услышь глас мой, узри взгляд тысячи глаз моих, что всюду наблюдают за тобой: лей свои слезы. И юноша проливал и слезы, и пот, и кровь свою, признавая дарованную ему епитимию и обет. Тогда палач пустил его прочь, словно был свидетелем и рабом чужих слов и веления. Тогда он сжал в руке шипастый кнут и позволил крови пролиться еще больше, чтобы вся Кастодия узрела его наказание и скрепила узел свой из множества слов. Тогда в голове на мгновение стало непривычно пусто, но тяжело – Кастодия и ее колокола, шествия и твердые соли пели для него, освещая кровавую дорожку лучами высшего проявления. И тогда, по чьему-то велению, юноша сбил ноги в кровавую кашицу, практически лишаясь своих пальцев. Тогда он, упав на колени, громко и пронзительно заплакал грязными слезами, чувствуя незримое присутствие рядом с собой – словно крылатый посланник сошел вниз, чтобы помочь пережить тяжкое бремя. Однако посланник этот незаметно улыбнулся совершенно искренне, с лицом, что было перекошено любовью, вознес длани свои выше мертвых глаз и запел, и засмеялся, и заговорил раскаленной сталью с примесью драгоценных камней. И юноша плакал, принимая и терпя боль Вины своей, чувствуя, как трансформируется она, чувствуя грехи чужих и свои собственные, чувствуя скорбь всего обреченного мира, его благословение и покаяние, его наказание и порчу. Его Вина обернулась тем самым ножом в дрожащей и мозолистой руке. Его наказание превратилось в жестокое правдивое воспоминание: и мертвые животные, мертвые братья с сестрами, святые Отец и Мать, которых он любовно чтил и слепо уважал. Кровь легла и на тех обидчиков; и тогда дыхание покинуло их тела, и сердца ягнят остановились во веки веков. И пленка тех воспоминаний опухолью легла на его разум и плоть, однако не покрылся он язвами – только побежал, зачитал священные писания и в поклонах разбил свой собственный лоб до рубиновых капель, которые были стерты дрожащими пальцами с мрамора в соборе. Тогда он сам назначил себе епитимию, найдя карателя своего тела и бренного духа, утопшего в красной вине. Тогда он слышал звуки шагов, и тогда, словно во снах, пытался произнести имя свое и говорил сам с собой. Стал хранить юноша и нестерпимую боль свою, что оказалась его символом и знамением иного присутствия. Тогда, в замершем отражении он глядел на свое лицо – оно казалось ему умиротворенным и холодным, и длани юноши были обезображены и полны мозолей, а уста его, хоть и были сомкнуты, но стоны доносились сквозь них. И юноша плакал, не смея остановиться, и слышал он стенания всей Кастодии, каждого служителя, каждого паломника и несущего бремя свое любого крестьянина. Был свидетелем он неведомых мыслей, что шептали ему и ласково проводили по внутренностям, особенно любовно залечивая осколки израненной души. Тогда попросил – взмолился – юноша о наказании еще большем, посчитав ободранную в мясо спину чем-то незначительным, плача о некоей Высшей Воле, что была ему милостивым спутником. И посчитал он себя преисполненным Виной и стал молиться за каждого, кто ходил когда-либо по Кастодии. И тогда, узрев, сел он рядом со случайным бревном, но вновь юноша плакал, плакал и плакал. Слезы его обращались жидким золотом, и плач становился отзвуком бьющих вдали колоколов. И юноша, утопая в собственной Вине, призвал к Высшей Воле, которую в своих свинцовых мыслях прозвал чудом, – и тихо заговорил он с ней в потоке бесчисленных слез. – Я слышал тебя в своих снах, - а затем ему почудился добрый, совершенно не злостный смех воздушных потоков, и молвил он дальше, плача и жалуясь, – и во снах своих пытался я сказать тебе собственное имя, но говорил лишь сам с собой. Теперь с нестерпимой болью ты слышишь меня. Он умолк, но лишь для того, чтобы посмотреть на бревно, что стало врастать в его израненные ноги, медленно, не щадя его кожи и костей, становясь единым целым. Не смея остановить поток своих слез и наблюдая поистине чудо, он молвил дальше, чувствуя тепло и вину. – С невыносимой виной обращаюсь к тебе: я – окровавленные руки, которые впитали отцову кровь и обратились в мозоли. Я – глаза матери своей, коими зрела она на чад своих и великие скорби. Мне ведом свой лик: он изуродован слезами и тяжестью моих грехов. Мне неведомо про тебя ничего – ничего, кроме твоих стонов и благодати, что послало ты на меня, оплетая уродливые скрученные ноги. И чудо молчало, принуждая его продолжать, не прекращая слез. – Нет, - тихо молвил юноша, – я не ведаю о тебе ничего. Тогда со лба юноши стали течь жидкое золото и кровь, смешиваясь воедино, а бревно, которое ласково обвивало его ноги, и рядом с которым он изливал свою Вину, продолжило изгибаться и искривляться вокруг его тела. Растущее дерево распяло его перед Высшей Волей, и сердце пронзила сотня мечей, и из ран сочилась кровавая скорбь. И когда они стали одним целым, юноша перестал лить свои горькие слезы, полные Вины, и уста его тронула слабая улыбка, полная покаяния и радости. – О, Чудо! – даже в мыслях воскликнул он слабо, и казалось ему, что эхо его тонкого голоса отражалось от песков и соли. Тогда, услышав горестные завывания своего дитя, божественное воплощение сошло в Кастодию, и всякая вина, скорбь и боль стали ощутимы и видимы. И эта Воля, такая божественная и жестокая – та сила, которую никто никогда не постиг и не сможет постичь. И тогда отрок, молившейся от своей тягостной Вины даровал воле имя – Чудо Изначальное. Это – грааль крови и золота, который исходит изо лба первого возлюбленного дитя Чуда. И затем, когда первое дитя покинет этот мир спустя множество лет, и вся Кастодия будет горестно воспевать о нем и молиться за него, ведь он привел Чудо в их мир, на месте, где явился он Скрученным, взросло дерево. И древо то имело три узловатых ствола, и нарекли то свято место Узлом Трех Слов. И звучала в нем Колыбель Скорби по ушедшему юноше, возлюбленному Великой Воли, а стволы дерева источали сок из золота, что служил напоминанием. О том, что извилисты были, есть и будут пути Чуда Прескорбного. Золото и стволы древа были напоминанием о тех трех словах, что произнес Скрученный перед своим упокоением, молча срастаясь с юным деревом и чувствуя поцелуи Чуда на своем лице и лопнувшей коже, из которой виднелись белые кости, и все также в вечном молчании нес он в себе собственную скорбь. Тогда он молвил, и глаза его были сухими. Моя великая вина.