Вместо пламени

Писания гласят, что страх недостоин воина, а тем паче — великого воина, махаратхина. Но сейчас Карна содрогался, слыша эти отрывистые истошные крики. Они напомнили ему, как ещё во время обучения у Парашурамы ему попался в лесу леопард-подранок. Стрела охотника торчала у него в нижней челюсти, распоротая щека обнажала обломки зубов, окровавленный язык свисал из пасти. Он метался из стороны в сторону, бросался на деревья и принимался ожесточённо драть их когтями — подобно тому, как сейчас принимали на себя удар тяжёлые бронзовые вазы и статуи. И кричал он так же. Конечно, Карна не стал тогда длить его страдания: вскинул лук и даровал измученному зверю милосердную смерть. Но сейчас на его глазах страдал не зверь, а человек.   Его друг. Чья рана была не телесной, но от того не менее мучительной — Карна, хоть и не в полной мере, но тоже ощущал эту боль. Боль унижения, которое было хуже смерти. Ведь его тоже лишили оружия — он вынужден был отдать бесценный лук своему извечному сопернику. А другу пришлось испытать стократ худшее — стать предметом осмеяния сотни царей, и в первую очередь — проклятых пандавов и их распутной жены. Дурьодхана тогда смотрел на них молча, но черты лица были сведены, а в глазах горело пламя Нараки. И глядя в эти глаза, сын Радхи забыл о собственной боли. А теперь пламя выплеснулось наружу и бушевало в покоях наследного принца, легко взбираясь по занавесям и обугливая лепной потолок. Сам же принц, хотя и имел уже силы говорить, но речи его были исполнены отчаяния. «Я не могу жить после этого!» И Карна даже не пытался уговаривать его уйти, готовый погибнуть вместе с ним. «Считайте, что это ваша смертная казнь», — вспомнил он слова Арджуны и мрачно усмехнулся. Пусть гибель в огне станет его настоящей казнью — которую он назначил себе сам, чтобы смыть бесчестье. А тем временем Дурьодхана навзрыд прокричал, что и корона, и судьба Хастинапура ему отныне безразличны — лишь месть будет жить в его сердце! Что ж, по крайней мере, ему была небезразлична собственная судьба, поэтому он бросился прочь из покоев, растолкав отца и брата. Они поспешили вслед за ним — махарадж едва не рвался из рук поддерживающего его Духшасаны, а тот на пороге оглянулся на Карну, но ничего не сказал.  Что ж, ему тоже незачем было задерживаться здесь: дхарма требовала от него быть рядом с другом, а она была превыше всех душевных терзаний.   Впрочем, не только она. Из коридора донёсся крик Духшасаны, который приказывал слугам, столпившимся перед дверями, приступить к тушению пожара. Тут же в покои повалили люди с вёдрами воды и баграми — Карна пропустил их и покинул опасное место. Он знал, куда теперь направится его друг, и сам без долгих раздумий последовал в ту часть дворца, где под мраморным полом богатых покоев располагались темницы. Карне даже почти удалось нагнать Дурьодхану: он слышал его шаги впереди, отрывистые приказы стражникам и скрип дверных петель. Те же стражники без лишних расспросов молча указали ему, куда зашёл юврадж, и передали ключи. Комната с низким потолком скупо освещалась двумя факелами. В стену было вмуровано несколько пар цепей на разной высоте, а также скобы с засовами и замками. На крючьях были развешаны ремни и плети. Дурьодхана стоял лицом к стене, упираясь в неё одной рукой и опустив голову. Когда Карна запер за собой дверь, он повернулся и без единого слова начал ожесточённо срывать с себя одежду и украшения. Браслеты звонко ударялись о каменный пол, и туда же с бряцаньем легло тяжёлое ожерелье. Наконец, на нём остался лишь священный шнур, и на несколько мгновений у царя Анги перехватило дыхание от вида обнажённого тела, бронзовеющего в свете огня. Дурьодхана снова встал к нему спиной и взялся за цепи поверх оков. Приковать себя он не просил — ни в этот раз, и никогда прежде. Настолько отдавать власть над собой было не в его характере. А Карне власть была и не нужна. Он снял со стены один из ремней, и не спеша стал наматывать его на руку, продолжая любоваться могучей фигурой тигра среди мужей. Широкая лента обернулась вокруг ладони, будто шёлк вокруг стана красавицы, а конец свистнул, рассекая воздух, и опустился на спину ювраджа, который дико проревел, натягивая цепи: — Сука! Карна нимало не смутился — лишь вздёрнул верхнюю губу в жестокой усмешке и ударил ещё раз. — Проклятая сука! И её свора шелудивых кобелей! — Да, таковы они и есть, друг мой, — с нескрываемым наслаждением подтвердил сын Радхи, замахиваясь, и звук хлестнувшего ремня слился с воплем: — Низкорождённые ублюдки, выкидыши чрева их матери! Карна засмеялся этому затейливому ругательству и с лёгкой душой вскинул руку для нового удара. Сейчас его друг кричал именно так, как нужно. Нужно им обоим. А дальше бранные слова полились рекой: — Трус со слабыми чреслами, прячущийся под подолом жены! Грязное животное, тупоумная гора мяса! Женоподобный евнух, лизоблюд Кришны! Дикари в звериных шкурах с одним мозгом на двоих! Чтоб вам всем гореть в Нараке! Но больше всего доставалось Драупади: — Низкая развратница, чьё лоно подобно лону слонихи! Чтоб тебе знать не пять, а сто двадцать пять мужей! За одну ночь! Чтобы имя твоё порочили на всех площадях и смеялись над твоей доступностью! Сам Карна молчал, но всей душой присоединялся к тем чувствам, которые выражал друг, и с каждым яростным изрыганием ему становилось легче. Пусть их враги и не могли слышать поношений, но для них будет уготовано что-то посерьёзнее слов. Ему не было нужды заранее воображать эту расправу — он не сомневался, что она свершится: Дурьодхана с его дядей непременно позаботятся об этом. А пока ему было довольно и насущного. Поэтому он продолжал наслаждаться — и не только изысканным дивнословием, но и видом ювраджа: напряжённо запрокинутая голова; волосы, разметавшиеся по плечам, густо заалевшая широкая спина; слегка нависающие валики на боках и плотные округлые ягодицы, которые тоже пересекало несколько багровых полос. Он знал и помнил всё это наощупь, и сейчас его пальцы будто бы соединялись с телом Дурьодханы через змеящуюся ленту. Каждым нервом Карна впитывал ощущение, как упруго и хлёстко ремень ложится на кожу, и как она вздрагивает в ответ.   Он всегда находил неизъяснимое удовольствие в таком сочетании: мышцы его друга крепки, словно дерево шала, но сокрыты под оболочкой, что мягче и нежнее грудей женщины. И помнил, как с восторгом скользил губами по разгорячённой плоти, в исступлённом порыве оставляя на ней цепочки укусов, предписанные Любовной сутрой. Особенно восхитительно было прикусывать крутые бока, подобные снегам Кайлаша, и слушать истомные вскрики возлюбленного. Кроме зрения, слуха и осязания, фантазию будоражило и обоняние. От ювраджа пахло потом — и его собственным, и лошадиным: он неистово гнал коня от самой Индрапрастхи, так что с губ животного срывались клочья пены. А ещё пахло дымом пожара, и этот густой природный аромат обострял все чувства, пробуждая в самом Карне что-то необузданное, почти звериное. Ему захотелось воспользоваться своим положением — и положением Дурьодханы. Чтобы безо всяких приготовлений (при одной мысли об омовении ему вспоминалась проклятая ловушка и друг, беспомощно барахтавшийся в ней), просто толкнуть к стене и втиснуть колено меж совершенных бёдер — тех, которые по преданию были сотворены самим Шивой из цветочных лепестков; которые легко ломали рёбра и шею противника в схватке, но покорно раздвигались под натиском страсти… Впрочем, он тут же отринул соблазн, напомнив себе, что его дхарма — помогать другу, а не заботиться о собственном наслаждении, и сам он должен был сейчас дарить вовсе не наслаждение, а боль. Которую он продолжал беспощадно причинять, даже замечая, что выкрики Дурьодханы стали тише. Да, несомненно, силы оставляли его, но ярость ещё не была избыта. После главных виновников он принялся хулить царей, которые присутствовали на раджасуе и вместе с пандавами насмехались над ним. — Глупцы и ничтожества, позор Бхараты! Только и знаете, что липнуть к сильнейшим, чтобы подбирать объедки с их стола. В Индрапрастхе вы веселились, но потом униженно приползёте в Хастинапур, моля о защите! А я прикажу вас вышвырнуть, как жалких попрошаек! И когда армия Куру будет стоять под вашими стенами, вы будете желать только милосердной смерти! После этой речи юврадж какое-то время переводил дыхание, и Карна вместе с ним. Наконец, собрав последние силы, он выкрикнул так, что эхо отразилось от каменных стен: — Вы все заплатите за это! Все!!! Вслед за тем он отпустил цепи и уронил руки. Но не пошатнулся, и царь Анги предпочёл бы умереть, чем оскорбить его неуместной жалостью — даже в мыслях, которые друг иногда воспринимал очень чутко. Вот и сейчас он словно бы почувствовал обращённое к нему вожделение и, обернувшись через плечо, сказал охрипшим от криков голосом:   — Сделай то, что хочешь. Доверши моё унижение, Радхея. Карне захотелось ещё раз стегнуть этого несносного сутрадхару, но он мог обойтись и словами. Ремень был нужен как орудие освобождения, а не наказания, а теперь не нужен был вовсе, и вешая его на стену, он легко усмехнулся: — Не знал, что для тебя разделить удовольствие с другом — унижение. Но запомню. И сердце его усладилось видом взволнованного ювраджа, который немедля приблизился, будто не замечая ни боли, ни наготы своей, и обнял за плечи, заглядывая в глаза. — Ты же знаешь, что для меня и это, и другое. Если бы не ты, я бы разрушил весь дворец и кого-нибудь наверняка убил бы. Скорее всего, этого мерзкого Юютсу, который всегда был, как заноза в подошве. И даже отец не смог бы меня остановить. — Что ж, пусть благодарят судьбу, — «а заодно и меня», — что избежали твоего гнева. Но сейчас тебе нужно одеться. — Одень меня сам. После твоих усердных стараний я даже наклониться не смогу. Карна улыбнулся этому капризному тону, в котором послышался дразнящий намёк, и принялся собирать раскиданное убранство. Но когда он стал надевать на друга браслеты, тот сделал протестующий жест: — Это золото сейчас не придаст блеска тому, кто запятнан позором. О, сын суты понимал это как никто другой. — Позор может быть смыт лишь местью. Но нельзя отнять достоинство, присущее личности: золотая монета, даже упав в грязь, остаётся золотой. Внешний блеск — это ещё не всё. — Это ты можешь так говорить, друг Карна, — вздохнул юврадж, и нескрываемая горечь звучала в этих словах. — Твоё сияние, уж конечно, не в золоте и драгоценностях. — Посмотри на меня. Ты не веришь мне? Не веришь, что в тебе есть достоинство от рождения? Ты не распознал бы во мне то, чего не имеешь в себе самом! А я всегда знал, что ты приблизил меня не из корысти, а из искренней приязни. Дурьодхана тут же подтвердил это без слов — одним лишь взглядом. А потом решительно заявил:  — Идём уже. Тут сыро и холодно. Сгореть я не хотел, но и замёрзнуть не хочу тоже. Пусть в твои покои принесут нагретой воды, а потом смажешь мне спину бальзамом. «И её тоже», — мечтательно подумал Карна, но лишь с готовностью кивнул.    …Уже глубокой ночью он лежал подле спящего друга и перебирал впечатления прошедшего дня, погрузившись в лёгкую дремоту: скоро должен был заняться рассвет — время поклонения, и наслаждаться крепким сном всё равно не пришлось бы долго. О нет, жажда мести не утихла в нём, но по крайней мере, утихла разъедающая горечь унижения. Когда он говорил ювраджу о природном достоинстве, то уже вполне ощущал это качество в себе. Да и образ панчалийки перестал бередить его душу — о ней сегодня было сказано достаточно, чтобы преисполниться пренебрежения к ней. Постепенно все воспоминания растворились в сознании, и осталось лишь настоящее: покой и близость возлюбленного. Дурьодхана спал на боку, рот был чуть приоткрыт, а пухлая нижняя губа делала лицо совсем юным. Преисполнившись нежности, Карна с удовольствием подумал, что, по крайней мере, этот леопард освободился от своей стрелы. И до утра будет почивать мирно и спокойно, подставляя мягкий живот и бок под ласкающую руку.