Медовый кварц

—Авантюрин, — это до ужаса простое и уже приевшееся ему имя больно бьет по разнеженной с утра груди. Ему безразличен источник звука, как безразлична цель его прихода. Только первый слог своего "имени" отсылает ещё сонный мозг в далёкое прошлое, на один крошечный и отныне мёртвый шарик из земли и песка, болтающийся в пустоте. Его било по ушам название камня и его новое имя всегда, с самого начала нынешнего периода жизни, только от того, что оно первыми двумя буквами напоминает название его народа. Народа, которого больше нет во вселенной. И снова перед глазами всплыли моря крови, снова семья, война, тот ужас, что он пережил так давно, но так недавно. Словно отвратительная слизь сползла от горла вниз прямо по душе, и что-то сжало её внутри, заставляя съёжиться от непереносимой фантомной боли в области, которой попросту нет в учебнике анатомии. А неизвестный говорил что-то долго, но Авантюрин отказался его слушать от зноя, что образовался от собственных мыслей, и от заспанности. Собеседник — а точнее докладчик — был довольно краток и излагал мысли четко, но совершенно непонятно, а его тон голоса невозможно было спутать ни с кем либо другим, — Веритас? Тебе что-то нужно? —Ты слушал меня? Надеюсь на то. У тебя есть что-либо ненужное из того, что я перечислил? — а что он перечислял? Сознание Авантюрина немного протрезвело, а сам он начал доставать из памяти какие-то обрывки фраз, которые всё же удалось уловить через громкий хор криков в собственной голове, но он не нашел ничего, что мог бы ответить. Что-то ненужное? Тогда... Он протёр сонное лицо руками, а потом широко раздвинул их в стороны, что, вероятно, означало то ли полное доверие, то ли открытость. —Можешь взять меня, подойдёт? — в голосе, конечно, читалась едкая ирония, но Рацио — не тот человек, что стал бы так поверхностно судить о другом. Там была боль, вся та боль, которая с годами лишь уплотнилась и стала походить на огромный камень на дне его песочных часов, олицетворяющих течение самой жизни. Камень, который соткан из кварца этого жгучего песка времени и из слюды его собственной боли. Камень, который своим зелёным блеском успел проесть громадную дыру в сердце. —Не припомню, чтобы ты становился бумагой, книгами и подобным, — Веритас подошел довольно безразлично и дежурно к кровати, и его солнечно-желтые глаза были всё так же холодны и слегка надменны, как и обычно. Это как ледяной мёд: сладко, но слишком жестко и холодно. Авантюрин был готов утонуть в них, растопив осточертевший лёд. А холод сам ушел, как только пространство между ними сократилось до нескольких десятков сантиметров. Как некогда серьезный доктор за мгновение может сменится на такого мягкого и любвеобильного кота? Этот кот обнимает застывшего в своей позе Какавачу, и слизь, что не так давно обволакивала истерзанную душу, будто испарилась от тепла любимого человека. В холодных руках теплоты тела мало, как мало её в прохладной ткани одежды, но что-то согревало, что-то мешало мерзотному чувству и скверным мыслям вернуться. Веритас обнял его так крепко, как только ему позволила совесть и банальная осбедомленность о хрупкости рёбер, а после отпустил. Авантюрин не смел говорить, как не смел проявить ещё хоть каплю иронии, что стала для него второй кожей, он только смотрел прямо в глаза Рацио, и в груди разлилась теперь нежность, словно мёд. —Ты не ненужная вещь. По крайней мере, для меня. —Думаю, твоё мнение для меня — аргумент весьма весомый, родной, — он улыбнулся, но впервые за несколько дней искренне. В груди душа горела и билась в такт стуку сердца, а эта глупая улыбка сама растекалась по лицу. Он был любим только в далёком детстве, ещё до того, как стал последним авгином; он был рабом, он был тем, кто ставит на кон свою репутацию и жизнь, поднимая ставку выше и выше, играя в безумную русскую рулетку и побеждая лишь от того, что матушка фатруна обязана ему за страдания, но сейчас он — просто человек, достойный любви. Он смотрел на это бледное лицо, которое по краям обрамляли фиолетовые волосы, и не мог понять, почему ему так хорошо? Авантюрин никогда не чувствовал, что ему может быть хорошо просто от того, что какой-либо человек находится рядом. Сколько у него было романов на пару дней и ночей, со сколькими девушками он ходил по ресторанам, не обращая внимание на траты, со столькими делил тело, но не душу. Его душа была девственна и нетронута, и будто ждала только одного человека — Рацио. Она действовала вразрез со здравым смыслом, и, кажется, Авантюрин сейчас полностью поддался ей, отпустив ситуацию плыть так, как она позволит. Нежные губы коснулись губ чужих и оставили на них короткий поцелуй, потом ещё один, ещё, пока Веритас полностью не перебрался на кровать и не навис над сонным Какавачей. Тогда поцелуи стали более смазанными, более откровенными, но Рацио всё же отстранился от немного покрасневшего авгина, не желая продолжать. —Тебе пора вставать и идти приводить себя в порядок, времени довольно много. —Неужели это станет причиной, по которой я не смогу поцеловать тебя с утра? — и игривые и возбужденные глаза за секунду сменили настроение на настолько печальное, что любой отказ можно было сравнить с выбрасыванием на улицу голодного маленького щенка. —Как ты это вечно делаешь? — ворчит себе под нос Веритас, и совсем не сопротивляется, когда на его затылок снова ложатся такие родные и нежные руки, которые через мгновение притянут его голову за новым поцелуем, ещё более нежным. Он не настаивает и не отстраняется, он просто позволяет делать Авантюрину то, за что любой другой человек мог бы сильно получить книгой по спине. Он прекрасно знает, сколько этот златоглавый авгин способен целоваться, и отстраняется ровно в тот момент, когда Авантюрин уже успевает устать. Как он это высчитал, а уж тем более запомнил, учитывая то, что тот никогда не позволит себе остановиться, даже если сильно устанет, чтобы доставить Веритасу удовольствие, не знает даже сами Эоны, но Рацио всё же прекрасно знает это время, до секунды. Он целует его в щеку, немного колючую, но тёплую, и спускается до шеи, от чего по тёмной и тихой комнате разливается звонкий и по-детски радостный смех. Ему щекотно и тепло, а те мысли, что не так давно сидели в его голове и подливали к горлу раскалённый свинец, испарились бесследно. Напоминанием о жестокой реальности стала только золотая лавровая ветвь, что предательски спала с волос и больно ударила по лбу, когда Рацио навис над лицом Авантюрина. Острая боль заставила убрать руки с пушистой головы и переместить уже на свою больную во многих смыслах голову, немного потирая место ушиба. Веритас смотрел озадаченно, как котёнок на ком снега, хотя прекрасно знал, что боли, как таковой, быть физически не может. Но его любовь сказала всеми частичками себя, что ему больно, а значит нужно утешить. Одной рукой он убрал золотую ветвь с волос, а другой зарылся в такие же золотые, как заколка, волосы и прильнул губами ко лбу. Нет ни раны, ни ушиба на этом месте, но он знает, что рана есть, просто глубже. Эта рана каждый день напоминает о прошлом, когда он только слышит название этого чертового минерала, и поэтому Веритас целует его так нежно, чтобы хоть немного её залечить. —Ты же знаешь, что авантюрин бывает не только бирюзовый, как у меня? Была бы моя воля, я бы сменил его окраску на цвет кое-чьих глаз. —Розовый? —Жёлтый. — и Какавача снова притягивает ближе к себе Веритаса, но уже не для поцелуя, а для объятий. *** Бытует мнение, что обниматься нужно долго, чтобы души успели сплестись меж собой, и такой дорогой гормон, как серотонин, смог начать вырабатываться в организме. Но как часто может обняэимать любимого человека топ-менеджер из отдела стратегических инвестиций КММ? И никакой адреналин не возместит тех чувств, что он получает сейчас от простых объятий. Авантюрин — камень, сотворённый горами из кварца и рассеянных включений чешуек слюды, в основном имеющий светло-зелёный цвет. Но иногда его окрашивают горы в вишнёвый, чёрный, золотой, и его ценность возрастает. Или нет? В песочных часах, что отсчитывают время каждого человека, песчинки состоят из кварца. Кто и что сделал с ними, чтобы они стали монолитной плитой, лежащей на тонком стекле, остается раскрытой загадкой, но это ли важно? Это всё каждый вечер рассказывает Веритас возлюбленному, пока накручивает золотистые волосы на палец, а Авантюрин тем временем засыпает. Он знает уже наизусть, что из себя представляет его опорный камень, как минерал, но он никогда не мог до конца понять, зачем Рацио говорит об этом, когда те остаются наедине. Но теперь, когда на ухо тёплый и бархатный голос шепчет эти заумные формулы, а потом резко переключается на тему судьбы в философии какого-то там грека, Авантюрин наконец понял. Тот камень, который он получил относительно недавно, был с ним всю жизнь, он тяготил его, топил и придавливал ко дну, но иногда становился опорой для прыжка вверх. Этот камень, название которого настолько глупо Какавача подписал к своему умершему народу, был ненавистен по отныне непонятным для него самого причинам. И пусть опорный камень и бирюзовый, но тот авантюрин, что таится глубоко в душе, будет сиять медово-золотистым светом, и сверху его будет украшать тонкая лавровая ветвь.