Займёмся любовью в Париже?

« А её взгляд... Я раньше и подумать не мог, что люди могут признаваться в любви именно глазами».

— Почему ты молчишь, Хаён? Что, даже отрицать не будешь? — её голос никак не желает становиться тише. Мои глаза уткнулись в тёмное покрытие прохладного пола. Молчание сейчас является хуже любых неудачных оправданий и хоть каких-то слов. Но, даже не смотря на это, я действительно продолжаю молчать. Слова вовсе не могу подобрать, а в горле уже какой-то ком образовался. Послышалось шорханье мягких тапочек. Она подошла ко мне. И кто станет говорить о том, что с годами старики становятся хуже? Моя вот на самом пике своих сил. Правильный образ жизни даёт свои плоды, но я его никогда не придерживалась и вряд-ли буду это делать когда-то. — Нет, не буду отрицать, ведь... — резкая и неожиданная, сильная пощёчина заставила меня отвернуться. Я не сразу смогла понять, что только что произошло. Только сейчас, когда по щеке постепенно начинала растекаться жгучая боль и какое-то покалывание, ко мне начало доходить. — Развратная, легкомысленная, малолетняя дрянь! Ты с ума сошла!? Сначала, значит, ты бросаешь университет, несколько ночей не появляешься дома, где-то шляешься, теперь же приходишь, делая вид, будто вовсе не знаешь, о чём идёт речь? Где ты была все эти дни? Она схватила меня за руку, сильно дёрнув ею. Аёнг знает, что я продолжу молчать, ведь так было всегда: во всех ссорах, громких скандалах, наказаниях. Какая-то чудовищная беспомощность поглотила меня вместе с тишиной, которая всё сильнее начинала давить. Я чувствую себя какой-то грязной, ужасной, аморальной, похотливой, беспорядочной тварью. Разве не являюсь такой? Интересный вопрос, не так ли? — Кто тебе сказал..? — тихо, шёпотом, пытаясь не позволить появиться слезам. — Что именно? То, что ты спишь с сорокалетним мужиком? — пальцы судорожно сжимаются в кулак. Я попыталась вырвать руку — безуспешно. — На меня смотри! — Ему не сорок! — так вскрикнула, как будто это самая важная вещь, которая нуждается в разъяснениях. — И я люблю его! — новая пощёчина не заставила себя долго ждать. Что я могла получить взамен на такие громкие заявления? Принятие? Радость? Конечно! Последнее предложение ведь в корне меняет дело! — Да? Какая интересная и чувственная, романтичная и милая получается история. Её пальцы в миг крепко сжали мой подбородок. Моя бабушка заставляет меня смотреть ей в глаза глазами, которые всё сильнее наполняются солёной водой. Так противно. — Ты не представляешь, насколько это омерзительно, унизительно и беспорядочно с твоей стороны. Мне от одной мысли об этом плохо становится, а знать ещё о том, что моя внучка — распутная девица... Ты хоть понимаешь, что творишь!? Почему? — Не сплю я с ним. Не сплю. — тихая беспомощная грусть в голосе хотела кричать громче меня. А каждое новое слово даётся с особым трудом, ведь слёзы и сама бабушка не позволяют мне что-то внятно объяснить. Что мне объяснять-то? Отстаивать всего лишь позиции, что я с ним не сплю? Да ладно... Кто в это поверит? Верно? Это он не трахнул меня, а я же в своих мыслях давно сделала это с ним. Бабушка резко замолчала, продолжив только пристально смотреть на меня. — Что? Думаешь, когда же успела меня упустить из своего поле зрения и зверского контроля? Ещё тогда, когда я впервые на себе узнала, что такое суицид. Жаль, не полностью узнать получилось. — Хаён! — Ты ведь специально всё это время делала вид, будто не знаешь. Не совсем осознанно, но я открыла для обзора свои запястья. — Не знаешь, да? Когда это произошло во второй раз, ты снова делала вид, будто всё нормально. Вот только нормально было лишь у тебя! Может, признаешься уже в том, что хотела этого, как все? Разочарование тогда настигло, правда? Она с каждой секундой начинала злиться всё сильнее. Глаза стали меньше, а хрупкий и столь маленький зрачок вовсе потерялся во всей их темноте. Возможно, ударила бы ещё раз, если сильно хотела бы. Сейчас сдерживать себя намерена. Жалость какая-то? Боязнь вовсе убить за всё это? Не нужно волноваться. Я сама могу с собой разобраться, если так надо. Правда, могу! А все те попытки, которые закончились неудачей... Это всего-то ничтожные действия с боязнью всех последствий. — Я ненавижу тебя. Ненавижу... — прошипела сквозь зубы. Это уже далеко не крик, а слова, которые дарят облегчение. Молодец. Это же те самые слова, которые говорят человеку, которого любят. Точно, именно эти! А любовь... Она куда-то быстро пропала, испарилась, не оставив и следа. — Вон! Уходи к чёртовой матери, уходи из моего дома. Даже не думай о том, что позже сможешь снова прийти сюда, как ни в чём не бывало. Я тебе больше не позволю переступить порог этого дома. Хорошо... Стоп. Хорошо? Разве это хорошо? А ко мне сейчас всеровно смысл всех этих слов не доходит. Я принимаю всё, казалось бы, неправильно, но она, что делает? Выгоняет меня из дома, не пытаясь даже послушать? А послушать эту достаточно увлекательную историю стоило бы. — Иди к своим друзьям-алкоголикам, к нему, к каким-то выдуманным подругам на ночёвку, в ночной эскорт в конце концов! Куда хочешь! Только ко мне ты больше никогда не придёшь, запомни. Никогда. Если ты такая взрослая, жить сможешь. «Совершенно похуй. Пускай»,— проскочило в голове, но не отобразилось в голосе. Наверное, к лучшему. Теперь не только её глаза были наполнены тотальным безразличием и презрением, ненавистью и раздражением, гневом и отдельным отвращением. У неё оно ко мне, а у меня ко всему, что только нашло себе место в этом мире. С какого момента? Вспоминать не хочу. Я оставила её одну. Действительно ушла. Или мне стоило умолять её на коленях не делать этого? О ночлеге я ведь ночью думать начну, а сейчас всё даже прекрасно. Только глаза мокрые — не проблема. А теперь, выйдя на улицу, почувствовав прохладный ветер, который с особым желанием касается моих щёк и волос, заставляет зажмуриться, принимаю входящий звонок от Сонхуна. Зачем мне звонит эта сволочь, я не раздумываю. На это просто нет времени. Пальцы до побеления кожи на костяшках сжимают телефон, когда я преподнести решаюсь его к уху. — Чего тебе? — а он молчит. Эта гробовая тишина начинает бесить. — Нахера звонишь, если даже рот открыть не можешь? Разучился разговаривать? Мне жаль. — Хотел встретиться с тобой, — мальчик получил мой смех в ответ. — Зачем? С ебучей тварью, а именно тобой встречаться не хочу. У меня нет желания. — Хаён... — уже тише, спокойнее. — Зачем? У меня всего лишь один вопрос: зачем? Зачем ты так поступаешь со мной? — Это правда, значит? — Блять, — руки потянулись к короткой чёрной юбке. Я нерво начала перебирать её подол. — Ты действительно состоишь в отношениях с ним? С преподавателем Чоном? Я видел, как он забирал тебя ночью из бара. — Видел, значит? Не слишком ли много ты видишь и позволяешь себе, Сонхун? — в ответ послышался злобный и наигранный смех. Так даже лучше. — Это правда. Почему же ты не можешь прямо сказать об этом мне? Боишься? Стыдно? Минутная тишина никого с ума не сведёт, верно? По крайней мере, никто от такого ещё не умирал. Вот и он не умрёт, пока я спокойно посмотрю на серое небо, затянутое тёмными тучами. Пальцы расслабились — я уже готова вовсе выпустить телефон со своей руки на мокрый асфальт, позволить ему разбиться. Зато больше не будет слышен мне этот противный голос... — Нечего сказать? — мне нравится это всё больше. Забавно, интересно, по-своему азартно. Он, скорее, сам разозлится, бросит трубку, как девочка, прежде чем получит какой-то ответ. — Ты... Ты спала с ним? Губы невольно расплылись в уже довольной и столь сияющей улыбке. Вот чего, значит, боится этот мальчик. Я так ждала этот вопрос. Всем так интересно.. Никто так долго со мной не разговаривал даже после первой попытки покончить с собой, а он чудесно держится все эти жалкие три минуты. Удивительные люди. Каждый день удивляюсь этому. Расскажу, так уж и быть. — Да. Трахается он изумительно. Знаешь, у него... И повесил трубку, даже не дослушав. Что за люди, а!? Ты им рассказываешь, а они тебе в ответ такое неуважение проявляют! Нет, слишком быстро сдался. Сам очень горел желанием узнать, а теперь.. Такой странный, да? Мне прям грустненько.. Глаза зациклиться решили на списке всех моих контактов. Кому врать пытаюсь? Ищу ведь одного человека среди всех остальных. Одного... Быстро набрала несколько предложений: «Где же вы, господин Чон? Знаете, я уже без крыши над головой. Меня выгнали из дома. Представляете? А ещё всем так интересно, спала ли я с вами. Ничего, что я приняла решение врать и говорить, что да? Не знаю, почему, но мне нравится это...» Не отправила. Стереть решила. Строки с лёгким добавлением сарказма сменились простым предложением: «Мы можем встретиться?» Удивительно, но ответ не заставил себя долго ждать. Чонгук прочел это практически сразу и так же быстро порадовал ответом. А уже через час снова увидела его огромную спину и широкие плечи, серое пальто, лёгкий шарф. Сегодня ветрено, мрачно, серо, холодно, но по мне так не скажешь вовсе. Но, как всегда, меня что-то начинает выдавать и конкретно подставлять. Как бы сильно не пыталась показать то, что мне не холодно, идя ему навстречу, видя эту яркую улыбку, большой букет нежных пионов, но в то же время вспоминая всё, что произошло чуть больше часа назад, я сильнее чувствую холод. Не могу сейчас ответить тебе той же улыбкой, прости. Не могу... Да, прекрасно знаю, что виновата сама, но какая-то обида подбирается всё быстрее, усерднее затуманивает мой разум, хватается острыми когтями за меня, пока я делала шаг за шагом. Ветер стал только холоднее. От его появления не становится теплее. Почему? Хочу, чтобы было теплее. Пожалуйста... Я так жажду тепла. Мне оно сейчас, как никогда, сильно нужно. А может, поцелуешь меня? Поцелуй меня, прошу. Ты ведь видишь, как этого мне хочется, как мне это нужно. Да? Видишь же. Скажи, что всё хорошо, скажи, что не бросишь меня прямо сейчас и здесь, скажи, что это всего лишь ужасный сон, скажи, что всё это закончится, но я буду с тобой, скажи, что не врёшь, дай мне почувствовать себя уж очень маленькой девочкой в твоих объятиях... — Я соскучился по тебе. Очень соскучился. Мои губы слегка расплылись в улыбке. В улыбке, но какой... Закусила изнутри щеку. Я не верю. Конечно, он говорит искренне, но эти слова так нелепо звучат у меня в голове. Учитель Чон обнял меня, а когда поцеловал в шею, я сжалась, моментально отстранилась. — Что случилось? — Прости..те... — он с особым недоумением смотрит на меня. Сам готов извиняться за что-то? Да, определённо. — Что случилось? Что-то серьёзное? Я сделал что-то не так? — Нет. Вы здесь не при чём... Точнее, почти не при чём. — Ты плакала, — ладонью он прикоснулся к моей щеке. До сих пор заметно? — поэтому рассказывай. — продержал паузу в надежде получить ответ. Не получил. — Нет. Сначала мы поедим, а там ты всё мне расскажешь, хорошо? Мне стоит только тихо согласиться, а в идеале просто кивнуть, как я и сделала. Букет, о котором все резко забыли, вынужден остаться в машине. Красивый.. Не до него сейчас, увы. Господин Чон взял меня за руку и повёл куда-то. Здесь, оказывается, есть какой-то ресторан. А здесь тепло. Хоть где-то, правда? В своей голове я продолжаю вести какой-то тысячный диалог с кем-то... Наверное, со своей шизофренией. Чонгук заставляет посмотреть на него, когда совершенно безэмоционально сажусь за столик. Нам, оказывается, меню давным-давно принесли и официант тысячу раз крутился около нас, рекомендуя какое-то вино. — Хаён, — я перевела на него свой взгляд, — что ты будешь? — Не знаю... Без разницы. — Хорошо. Думаю, я знаю, что тебе понравится. Я замечаю только то, что Чонгук снова что-то читает в меню перед тем, как могу почувствовать слёзы на своих щеках. Такие горячие и настолько ужасные, те, которые ничего не позволяют тебе чувствовать, и смотреть на него уже я попросту не могу. А они просто текут, как какая-то лишняя вода. — Хаён... — Понимаете, я виню вас во всём этом. Сейчас мне тяжело даже смотреть на вас. — Что произошло? — Меня выгнали из дома. Представляете? — глупая улыбка заняла своё почётное место. Куда же без неё, показателя своего психического состояния? — Она узнала обо всём, выставила ебаной дрянью, ничего не хотела слышать. Меня уже ненавидят, презирают, хотя у нас с вами даже ничего не началось. Почему все люди такие? Почему все они считают меня какой-то распутной девкой? — Люди — всего лишь пираньи. Не принимай ничьи слова на свой счёт. Это делает только хуже. — Почему вы такой спокойный? — Мне плакать или кричать? Кто такая она, я не знаю, но то, что этот человек поступил так, не удивляет. Самое время, считаю, поговорить о твоей семье. — Я живу... Жила с бабушкой. Она у меня одна, а родителей я никогда не видела. Бабушка не любила о них говорить, а мне со временем стала эта тема полностью безразлична. — Когда ты стала круглой сиротой? — Восемнадцать лет назад, — он замолчал, просто уткнувшись в мои глаза. — Винишь меня, значит... Правильно делаешь. Прости меня. — своей ладонью Чонгук накрыл мою руку. Поглаживать начал. И вновь его взгляд упал на моё запястье. Я не убираю. Чёрт, музейный экспонат. — Сколько раз ты делала это? А давай я просто промолчу и ты отстать решишь? Не скажу ни слова. Надеясь на то, что он действительно успокоится и отступит, я разжигаю в нём желание заполучить ответ. Упёртый. Настойчивый. Его палец коснулся одного из нескольких красноватых шрамов. — Два. — сдалась. Слишком быстро, согласна. — Только не нужно смотреть на меня, как на выжившего суицидника. — Как мне смотреть на тебя? У тебя появился новый повод для этого. Нет? Скажешь мне, что нет? Я не поверю. — Будете теперь смотреть за мной из-за того, что я осталась жива после двух попыток? — Когда люди, после таких действий остаются живы, за ними будут смотреть. Раньше надо было смотреть. Не так ли? — Почему ты делала это с собой? — Я не скажу вам. — Скажешь. Что? Этот тон, сам разговор совершенно не нравятся мне. Да какая, чёрт возьми, ему разница, а!? Даже родную бабушку это не волновало, а теперь появился он, святой одуванчик! — Есть вещи, о которых я не хочу говорить. Вы слишком много хотите знать. — Да. Я и не скрываю это. Ты даже не догадываешься обо всём, чего мне хочется. — отстранился, удобно расположившись на своём месте. Господин Чон специально всё это делает. Точно. Только так. — Зачем вы так делаете? Зачем напоминаете и так касаетесь этой темы, зная, что для меня это больно? Я хочу забыть это. — Ты не забудешь, а я хочу знать причину. — А может, вам ещё показать, как это правильно делать? — Можешь показать. Но, видимо, как правильно, ты не знаешь. — замолчала. А ведь находясь в другом положении, я бы спокойно засмеялась. Если продолжу, это только хуже будет для меня. Он таким хладнокровным бывает, оказывается, и шутить умеет, давя именно на чёрный юмор. Хороший человек. — Тебе не холодно? Ты слишком легко одета. — теперь его тёмные глаза скользнули по моим ногам. До ужаса неприлично. — Мне? Да, холодно. Но разве вы не можете меня согреть? Ваши руки не могут это сделать? — улыбнулся. — Я думал, что, после нашей последней встречи, ты стала более сдержанная. — Вы не думали, вы надеялись... Послышался смешок, за которым последовала ухмылка. Конечно. Пусть не пытается врать. — Нет. Я с удовольствием сейчас погрею тебе ножки, если ты сядешь рядом. — Нас не поймут. — Меня это никак не волнует. — Я кажусь вашей дочерью. — Нет. Это не так. — Лучше было бы, если я казалась бы вашей дочерью. — Лучше будет, если ты поешь. — Мне вовсе не хочется. — Поешь. У меня сегодня повар взял выходной. — Я каким образом отношусь к вашему повару? — Он вкусно готовит, а сегодня его нет. Мы не сможем вкусно поужинать вместе. — С кем? С вашим поваром? — он снова взял мою тарелку, дабы порезать для меня еду. — Нет. Со своим поваром я не предпочитаю ужинать. У него есть семья, он не такой одинокий, как я. Проводит вечера у себя дома. — У вас что, даже жены нет? — А ты надеялась? Всё это время ты думала, что у меня есть жена? — получив моё молчание в ответ, Чон выглядит довольным. — У меня была жена. Всё закончилось разводом. Не сошлись характерами. — Дети..? — Нет. — учитель поднял на меня глаза, держа в руках столовые приборы. — Я хочу забрать тебя к себе, хочу, чтобы ты была рядом со мной. Раз так всё получилось, и у меня появилась такая возможность, не побоюсь предложить тебе жить у меня. — Так быстро? Завтра свадьбу сыграем? — Нет. Не завтра. Послезавтра. — Я не могу послезавтра. — Ты сейчас отказываешься? — Это всё слишком быстро и глупо. Не пытайтесь делать вид, будто это всё не так, как написано реальностью. Он вскинул бровь. — Вы знаете, о чём я говорю. — Не знаю. Ты боишься? — Чего боюсь? — Всего. Даже обратиться ко мне на «Ты» когда решиться вздумаешь? — Мне неловко, и это странно очень. — А целоваться со мной? Тоже неловко? — я вновь одарила его молчанием. Это, кажись, лучший вариант. Мёд для ушей? — Скажу сразу... Знаю, каких отношений хочет девочка в свои двадцать лет, но я уже не в том возрасте, дабы соответствовать. Не смогу жевать с тобой розовые сопли и тянуть их пять лет не стану. Конечно, я готов дать тебе заботу, любовь, романтику, но не такую, как семнадцатилетний мальчик, ухаживать буду совершенно по-другому. Я не буду петь ночью под окнами, собирать полевые цветы, сидеть где-то на лавке или же писать твоё имя в каком-то из подъездов. — Ты не будешь собирать полевые цветы? — я хмыкнула, сделав вид, будто расстроилась и случайно обратившись к нему совершенно по-другому, по-новому. — Ты уже становишься более открытой для меня. Не может не радовать. — Давай уйдём? Хочу прогуляться. С тобой хочу. — почему-то мне стало приятнее общаться с ним именно в таком формате. Звучит лучше, теплее, как-то роднее... Он кивнул мне, явно соглашаясь и глаза вовсе другими стали. Сейчас забываю обо всём, что происходит. Это ведь вспомнится позже, а возможно, через десять минут. Прошло пятнадцать минут — мы бродим по пустым тропинкам с красивыми деревьями по обе стороны. Погода не стала и не пытается быть лучше. А если честно, зачем вообще кому-то нравиться и становиться для кого-то лучше? — Надень. — Чон давно в руке своей несёт пальто. — Я не могу смотреть на тебя так. — Не смотри. — Не могу не смотреть. — Это, кажется, уже не моя проблема, — улыбаться-то как начала. Но неожиданно, уж слишком быстро, когда он снова прикоснулся к моей руке, меня начала поглощать грусть, частичная злость, обида и в глазах своих я снова вижу размытую картинку. Теперь же почувствовала нестерпимый, суровый, жуткий, пронизывающий холод. Нет, здесь и не было тепло всё это время. Так мне только казалось. Я сама усердно продолжала рисовать вокруг себя эту иллюзию, желая полностью потеряться в ней. — Заплачь. Позволь себе. Я вижу, как ты сдерживаешься. Унизительно ли, жалко ли? Не знаю, к сожалению. Но прозвучало именно так. — Не буду я это делать. — спокойно, с особой уверенностью. И будто не я губу себе в тысячный раз закусываю, глаза в серых облаках прячу. У меня закончилось количество разрешённых слёз перед ним. — Держать слёзы... — достал. — Не учите меня! Вы уже не мой учитель! Почему вы продолжаете себя так вести?! Я только начала изучать эту жизнь и, увы, моё изучение, познание началось не совсем с приятных нот, не таких, каких хотела бы я, — вытерла глаза. Потекли. — Вы можете хотя бы когда-то не пытаться учить меня чему-то!? Почему же обращаюсь к нему снова формально? Ему явно это не нравится. И пусть. Резко замолкаю, а дыхание участилось. Чонгук заключил в крепкие объятия, набросил мне на плечи пальто. — Не пытайся вырваться. — шёпотом, с нежностью на ухо. — Познавать жизнь я не буду тебе мешать, не буду лезть, но не переходи на формальности снова. Знаете, от него ещё так пахнет — вкусно, приятно. Насколько бы этот аромат не был элегантным, изысканным, он идеально сочетается с нежностью. А в объятиях, в них настолько тепло, хорошо, уютно, комфортно. — Одевайся теплее. У тебя месячные, но даже в такие дни ты не заботишься о себе. — Что? Нет. — я глупо засмеялась. — Это был не вопрос. Я знаю, что у тебя месячные. Почему беречь не думаешь своё место ниже спины? — Для кого мне беречь свою задницу? Для тебя? — Да. Для меня береги.