Зверь

      Одежды Натаниэля красного цвета. Красный — цвет радости, любви, огня; Итаква хватает брата за шиворот и с силой вжимает спиной в стену, потому что для него, Итаквы, красный ассоциируется с кровью, яростью и агрессией. Мерзкий цвет, неприятный глазу — как будто режет, притягивает ненужное внимание, захватывает разум. Злит, раздражает с такой силой, что пальцы, крепко сжимающие ткань, начинают мелко дрожать. Итаква срывает с брата накидку алого цвета.       В голубых глазах Натаниэля — возмущение; поступки близнеца выводят его из состояния душевного равновесия. Перед Норвеллом сейчас — дикое взбешённое животное, не человек. Он чувствует себя загнанным в угол, чувствует себя жертвой голодного хищника, от которого нельзя уже спастись. У Итаквы даже имени человеческого нет, что уж говорить о нормальном воспитании и образовании. О манерах. И в точно таких же, как у него самого, Натаниэля, голубых глазах напротив разгораются дьявольские безумные огоньки, и хочется не только не видеть их, но и заткнуть себе уши, чтобы не слышать тихий звук чужого голоса. Жаль, что нельзя опустить веки, зажмуриться сильно и посчитать до десяти, чтобы этот ночной кошмар исчез.       Итаква бесцеремонно распускает руки, и Натаниэль сильнее вжимается спиной в прохладную стену в бессмысленной попытке хоть немного отстраниться от нежелательных прикосновений, от которых вдоль позвоночника проходит неприятная дрожь. Вдох, выдох, попытка успокоить близнеца, но тот только сильнее раздражается, и Норвелл раскрывает губы, делая резкий шумный вдох, когда на его горле сжимаются цепкие пальцы. Это уже выходит за всякие рамки, однако есть одна проблема.       Итаква сильнее, быстрее, выносливее, и, не держащему в своей жизни ничего тяжелее книг, Натаниэлю не справиться с этим взбесившимся зверем, но он пробует: упирается ладонями в плечи близнеца, а затем бьёт его коленом в живот. Действенный метод, потому что Итаква, не ожидав, давится воздухом, сразу же отпускает брата и сгибается, хватаясь рукой за ушибленное место. Норвелл пользуется возможностью — шарахается, продолжая опираться на стену спиной, в сторону, в предупреждающем жесте вскидывает руку, готовясь продолжать защищать свою неприкосновенность. И не просит, а требует успокоиться и прекратить. Но в ответ слышит лишь напряжённый смех и видит безумную улыбку, когда брат поднимает голову. А в следующий момент щёку обжигает острая боль от пощёчины.       Натаниэль ударяется головой, не сильно, но всё равно ощутимо болезненно, когда Итаква вновь прижимает его к стене. Чувство тревоги нарастает с каждым мгновением, становится только сильнее; сердце в груди бьётся тяжёлым, неровным ритмом — быстро наступает состояние, которое похоже на страх. Итаква протискивает колено меж ног брата, перехватывает его руки, когда тот, пытаясь отстраниться и сопротивляться, тянется к висящему у него, Итаквы, на поясе кинжалу, сжимает до боли запястья и прижимается совсем вплотную, слишком близко, на грани непозволительности. Натаниэль пытается хоть как-то отодвинуться — вжимается спиной сильно в стену, затылком, отворачивает голову и морщится. Ему неприятно, ему отвратно, и эту неприязнь прекрасно видно на лице. Он вздрагивает всем телом, когда чувствует потяжелевшее горячее дыхание на своей шее. Так зажимают любовников, но никак не…       Никак не братьев.       И от этого осознания Натаниэль резко широко распахивает глаза.       Он смотрит прямо перед собой, замерев и прекратив бесполезные попытки вырваться из крепкой хватки, а Итаква жмётся к нему, почти что ластится, совсем по-кошачьи, словно прося приласкать. И будто бы смягчается даже, переставая столь крепко держать. Натаниэль шумно выдыхает — губы у близнеца сухие, прохладные; Итаква оставляет на коже шеи несколько коротких поцелуев перед тем, как поднять голову, чтобы посмотреть в голубые глаза напротив. Норвелл знает: это всё притворство, и стоит вновь возразить, вновь попробовать отстраниться, как брат в одно мгновение скинет с себя маску ласковости и снисхождения. В их возрасте подобное поведение могло бы быть вполне оправданным и нормальным — молодым мужчинам, перешагнувшим порог юности, свойственно испытывать плотские желания; только Натаниэль совсем не похож на миловидную девушку, сумевшую очаровать своей красотой и свести с ума падкого на женское внимание юношу. В случае Итаквы всё иначе выглядит — он словно пытается показать, кто главный, а кто должен подчиняться, показать своё превосходство, повинуясь собственным животным инстинктам. В дикой природе нередко самцы, доказывая своё лидерство, вгрызаются конкурентам в глотку, перегрызая её. Кадык дёргается, Натаниэль пытается сглотнуть вставший в горле ком, но лишь давится воздухом. Лучше бы действительно близнец перерезал ему шею, перегрыз или передавил, чем так…       Так на грани болезненной нежности.       Итаква действительно может быть мягким — он оставляет на чувствительной коже ласковые поцелуи, прихватывает слишком осторожно острыми зубами около пульсирующей жилки, проводит по ней кончиком языка, надавливая, чувствуя, как учащённо бьётся у брата сердце. Натаниэль справляется со своим оцепенением, и теперь его голос наполняется нескрываемой злобой и раздражением, когда он вновь требует близнеца прекратить, убрать руки, отойти, — отойди, отойди, отпусти! — почти срывается на крик, но Итаква, словно только подстёгиваемый этими словами, сначала резко закрывает ладонью брату рот, а затем, ударив рукой по стене рядом с его головой, целует в губы, чтобы заткнуть.       Боже. Какой же Итаква нежный — от его ещё по-юношески неопытных поцелуев перехватывает дыхание; Натаниэль вздрагивает, но не отвечает, плотно сжав губы и поморщившись, словно брезгуя. Нельзя так — это неправильно, это безумно, но если сумасшедший человек чего-то хочет, то его невозможно остановить. А хуже тогда, когда перед тобой и не человек вовсе. Руки близнеца такие же прохладные, как и его губы, и когда Итаква задирает на брате тунику, запуская под неё ладони, всё тело охватывает крупная дрожь. Каждое его прикосновение — болезненное, как будто бы он раздирает чудовищными когтями нежную плоть, хотя на самом деле его пальцы ловко и плавно скользят по бокам, по рефлекторно втянутому животу, оглаживая кожу. Натаниэль не дышит, задержав дыхание, но медленно и, кажется, нерешительно обнимает близнеца за шею, и тот сначала, как довольный кот, прижимается ещё ближе, но Норвелл хватает его за волосы и грубо тянет назад, чтобы отстранить от себя. Итаква, напряжённо дыша, сразу же сводит брови к переносице в недовольстве, и смотрит на брата так, как будто малую зверушку, сначала подманив вкусной сладостью, лишают лакомства.       По нему видно — опять начинает злиться, весьма быстро и стремительно, но такие моментальные перемены в настроении близнеца Натаниэля уже не удивляют; Итакве хватает пару секунд, чтобы перейти из состояния игривости в стойкую раздражительность, и он больше не улыбается, а хмурится и смотрит так, что вновь перехватывает дыхание от сильного ощущения тревоги. Масла в огонь подбавляет то, что Натаниэль бедром сквозь тонкую ткань брюк ощущает, как брат прижимается к нему, к его бедру, пахом, чувствует твердеющую плоть, и прекрасно осознаёт, что Итакве нравится эта ситуация. Несмотря на болезненную хватку в собственных волосах, его пальцы сжимаются ответно — на коже на груди Норвелла, на рёбрах и там, где беспокойным темпом бьётся сердце, как будто бы готовится вырвать его. Страшно и противно одновременно — от абсурдности, от неправильности. Итаква смотрит в упор на брата, не моргая, и кажется, словно он взглядом хочет выжечь душу. Произносит что-то тихое, но Натаниэль его не слышит, размыкая губы в немом стоне и, как будто завороженный, разжимает пальцы в волосах близнеца.       Но этого уже становится достаточно — и милый всего парой мгновений раннее щенок становится голодным волком.       Итаква неловкий, но его будто бы подстёгивают собственные инстинкты, подсказывая, что нужно делать. Что хочется делать. Он резко звонко бьёт брата по лицу с такой силой, что тот пошатывается, хватаясь за обожжённую ударом ладони щёку, и сразу же — за волосы, отстраняясь, настойчиво потащив близнеца за собой. Хватка Итаквы намного болезненнее, Натаниэль даже закатывает глаза, хватаясь за его запястье, опять протестует в голос, но никакой другой реакции не следует; спотыкается о собственные ноги, когда близнец отпускает его, но толкает грубо в спину. Норвелл чуть ли не падает грудью на рабочий стол, но резко разворачивается, упираясь в столешницу поясницей, и выставляет перед собой руку. Только все ядовитые слова, — сумасшедший, безумец, полоумный! — слетающие с языка, застревают комом в горле, когда взгляд цепляется за то, как брат вытаскивает из ножен кинжал.       Холодное острое лезвие касается шеи, и Натаниэль рефлекторно приподнимает голову и подаётся немного назад, чтобы отстраниться, но как бы сильно не окутывал сейчас едкий страх, он продолжает выражением лица и взглядом ясных глаз выражать своё собственное недовольство. Вслух — уже тяжело решиться, потому что одно резкое движение чужой руки — и тёмно-алая кровь из горла хлынет во все стороны, и эти мысли слишком ярко рисуют столь ужасную картину в воображении. Острый кончик кинжала медленно скользит по коже, и Итаква словно играется, пытаясь запугать ещё сильнее, когда оцарапывает им, не сильно, не до пореза, но весьма ощутимо, щёку близнеца. Тот слабо дёргается, пытается отвернуться, но слышит только колкую усмешку и злобно-насмешливый вопрос: «Не любишь меня таким?».       Это не любовь. Не такая чистая и невинная, какая присутствует у членов семьи друг к другу, потому что они — не семья, никогда ею не были и не станут. Однако, несмотря на это, Итаква для Натаниэля — тот, с кем при рождении разделил свою душу; буквально — вторая часть его самого, и рядом с ним Норвелл ощущает непонятное чувство. Словно он обретает душевное единение. Он сам себе не может описать это состояние, но, наверное, своё особенное значение имеет то, что они не просто братья друг другу, они — близнецы, со своим необычным и уникальным умением чувствовать друг друга на совершенно ином уровне. И Натаниэль смог привыкнуть к этому. А для Итаквы слово «любовь» вовсе чуждо — он не понимает, как можно любить человека, принёсшего одни беды и страдания, не понимает, как можно любить того, о существовании которого никогда даже не подозревал; у него нет никаких нежных чувств по отношению к близнецу, и слова «брат, любовь» и другие, им подобные, звучат из его уст неискренне, с насмешкой. Вот только рука не поднимается — перерезать его, Натаниэля, горло, как будто что-то останавливает, не даёт, мешает, и это ощущение неприятно, непривычно, как будто бы лишнее, заставляет метаться между собственными эмоциями. Нигде нет покоя — ни в голове, ни в мыслях, ни на душе. Ни рядом с близнецом, ни вдали от него. Это сводит с ума не хуже иных жизненных потрясений. А ещё это — больно.       Натаниэль морщится от ощущения острого лезвия кинжала на своей коже, когда им поддевают подбородок, заставляя приподнять голову, сводит брови к переносице, хмурясь из-за осторожности, и Итаква, вставая совсем вплотную, вновь целует его, только теперь не нежничает — он порывистый, грубый, кусает губы близнеца, чтобы заставить разомкнуть их; Норвелл сначала дёргается, сжимая нервно пальцы на крае столешницы, но замирает, когда кожу шеи, распалённую чуть ранее ласковыми поцелуями брата, начинает холодить приставленное к ней остриё кинжала. И всё же с неохотой отвечает на напор Итаквы, отвечает на его небрежные и жёсткие поцелуи, потому что прекрасно осознаёт: его близнец больше не станет терпеть сопротивление, и оружие в чужих руках — тому доказательство. Не хотелось бы разозлить сильнее, проще — перетерпеть эти странные, неправильные выходки, чем ощутить кинжал в собственной груди или узнать, какого это, когда перерезают горло.       Итаква мычит сквозь поцелуй, его привлекает покорность, ему льстит то, как брат принимает свою участь, и плевать, что тому не нравится. Натаниэля он не собирается спрашивать. Приятные ощущения только сильнее нарастают, заставляют слегка морщиться от того, насколько тесно становится в собственных штанах. У Итаквы сбивается и без того тяжёлое дыхание, он отстраняется от Натаниэля и с нескрываемым удовольствием во взгляде смотрит на то, как припухли от укусов его покрасневшие губы. Улыбается настолько широко, насколько улыбается обезумевший человек. А в глазах Норвелла — это животный оскал.       Натаниэль теряется, кажется, впервые в своей жизни не знает, что делать, и поддаётся, когда близнец хватает его за плечо, грубо разворачивая к себе спиной; когда толкает с силой, заставляя чуть ли не лечь грудью на стол. От неосторожного движения рук с гулким стуком и шелестом перелистнувшихся страниц падают на пол книги — точно так же, как собственная гордость. Натаниэль не понимает, почему перестаёт сопротивляться — ему мерзко от ощущения холодных чужих ладоней под своей одеждой, ему до дрожи в теле неприятны касания холодных губ на своей коже; Итаква весь — сплошь отвратительный мороз, от него не исходит тепло, ни капли, и, разозлив его ранее, становится понятно прекрасно: ни о какой нежности больше не может быть и речи. Только не получается больше оказывать попытки сопротивления, как будто бы это всё уже давно было предрешено. Судьбу ведь не изменить? Натаниэль теряется в своих мыслях, вздрагивает крупно, когда брат, натянув ткань его туники, разрезает её кинжалом, а затем разрывает в стороны, обнажая напряжённую спину. Нет, так нельзя. Нельзя, нельзя, нельзя, грех, грязь…       Итаква ведь не настолько обезумевший? Бешеный пёс, сорвавшийся с цепи. Или просто несчастный человек, не сумевший справиться с потрясением, изменившим его жизнь?       Они оба стали заложниками ситуации, у них обоих жизнь разделилась на «до» и «после», и уже ничего нельзя изменить. Поздно. Натаниэль принимает это, Итаква — вымещает свою злость на нём. Со своей судьбой придётся смириться. Возможно, именно это смирение и играет свою роль сейчас; только собственная гордость рвётся на куски. Стыдно, и Норвелл прячет заливающееся краской от стыда лицо в изгибе локтя, чтобы не доставлять близнецу отдельное удовольствие от своего вида.       Итаква проводит ладонью по пояснице брата, оцарапывает ногтями — специально, словно зная, что этим вырвет из Натаниэля тихий болезненный выдох; проводит кончиком языка по собственным сухим губам, облизывается — совсем как хищник перед тем, как накинуться на беззащитную добычу. Чувствует, как под цепкими пальцами дрожит напряжённое тело, и от ощущения личного превосходства над братом — ещё сильнее сводит низ живота от уже болезненного возбуждения. Итаква, довольный, улыбается, горделиво приподнимает голову, растрёпывая небрежным движением из стороны в сторону пряди своих волос, смахивает их со лба перед тем, как спустить с Натаниэля брюки такого ненавистного тёмно-красного цвета.       А Натаниэлю хочется провалиться сквозь землю. Как же сильно ему становится стыдно — от собственного бессилия, от неготовности сопротивляться дальше, от принятия своей участи и желаний брата. Может, Итакве просто хочется таким образом запугать близнеца? Не станет же он в самом деле…              Станет. Норвелл резко закрывает себе рот ладонью, когда чужие влажные пальцы проникают внутрь. Так неосторожно, грубо, больно — сразу же глубоко, с абсолютным равнодушием к ощущениям брата. Итакве всё равно — он давал близнецу возможность, он был с ним мягок. Правда был. Но тот сам принял решение воспротивиться. Натаниэль плотно стискивает зубы, зажмуривается, задерживает дыхание, чувствуя неприятную пульсацию в висках. Ему становится жарко, потому что быстрый темп собственного сердца разгоняет по телу кровь. Задохнуться хочется. Он зажимается, словно бы это может помочь, но только сильнее чувствует внутри себя длинные пальцы, грубыми движениями раздвигающие тугие стенки мышц; подаётся бёдрами рефлекторно вперёд, чтобы хоть немного отстраниться, но свободной рукой Итаква хватает его, впиваясь ногтями в кожу до покрасневших отметин. Даже бабочки, попав в паутину, трепыхаются в попытках вырваться из лап паука, но Натаниэль замирает, с трудом шумно выдыхая весь воздух из лёгких, не желая больше злить брата, но всё равно не может расслабиться, чтобы хоть немного облегчить собственные болезненные ощущения.       Это ведь должно быть приятно. Люди, у которых возникает взаимное влечение, при плотских утехах испытывают обоюдное удовольствие. Раньше Натаниэль не был заинтересован в подобном и уж тем более — не видел в своём близнеце объект вожделения; не было желания прикасаться к нему, целовать, ласкать, прижимать к себе, к стене, к кровати. Это похоть, это грех — они оба мужчины, они братья по крови, зеркальное отражение друг друга. Похоть, похоть… Изнутри Натаниэль мечется: просит едва слышно — мягче, мягче, пожалуйста, это невыносимо, — но знает, что это не поможет; оборачивается слабо через плечо, чтобы взглянуть на лицо близнеца, но тот одним только взглядом показывает: «Не заслужил». Почему же среди них двоих именно Итаква выглядит оголодавшим зверем, а по-волчьи выть хочется Натаниэлю?       Становится немного легче, когда Итаква вынимает пальцы. Сколько времени прошло? Пять минут, час или вечность? Норвелл старается дышать, опустив голову, пряча лицо в собственные ладони, всё ещё ощущая фантомное шевеление внутри себя. Он безмолвно двигает губами, хочется ещё что-то сказать, возможно, даже попробовать хоть как-то смягчить брата, но все слова грузным комом застревают в горле, а с губ срываются только едва слышные вздохи. Натаниэля всего словно огнём ошпаривает, когда он чувствует, как близнец проводит влажной головкой собственного члена меж ягодиц, и вновь зажмуривается, сделав глубокий судорожный вдох.       Итаква склоняется к нему, опираясь одной рукой на столешницу, обдаёт затылок горячим дыханием, зарываясь в светлые пряди волос брата носом, а затем, оставляя влажную дорожку кончиком языка, опускается к предплечью и сильно прихватывает зубами нежную кожу на изгибе шеи — до боли, до красных отметин. До крови. Так самцы удерживают за загривок своих самок, чтобы те не вырывались. Отвратительная аналогия, и Натаниэль несдержанно ударяет ладонью по столешнице, сразу же вцепляясь в неё пальцами, царапая ногтями, когда Итаква с юношеской несдержанностью резко вводит внутрь сжатого кольца мышц головку собственного члена.       Движения сразу же — резкие, грубые, от которых темнеет в глазах; приходится вновь зажать рот рукой, чтобы случайно не сорваться на вскрик. Натаниэль забывает, как дышать, он напрягается всем телом. Место укуса на чувствительной коже болезненно пульсирует, а горячее дыхание брата жжёт. Пальцы Итаквы всё ещё холодные — он с силой сжимает ягодицы, нагло раздвигает их, толкается бёдрами нещадно, пока член не входит на всю длину. И стонет едва слышно от того, насколько горячо и узко внутри, слизывая языком проступающие капли крови на изгибе шеи Натаниэля после укуса.       От звука голоса Итаквы Норвелла ведёт — он не понимает, как может нравиться подобное, он не понимает, как можно уступить своим животным инстинктам. Он чувствует себя использованным, униженным, растоптанным. Но почему-то пытается оправдать такой дикий поступок. Может, Итаква просто не знает, к кому и как правильно стоит проявлять такие желания? Может, его просто захлестнули эмоции, с которыми не получилось справиться? Возможно, он не хочет этого в самом деле…       Нет, хочет. И твёрдая горячая плоть об этом говорит лучше всяких слов. Боль сводит с ума, не получается даже пальцами пошевелить, ни вдохнуть, ни выдохнуть. Итаква хочет так — без капли сожаления и заботы, хватая за волосы, заставляя запрокинуть голову, оставляя следы от собственных пальцев, от ногтей на ягодицах, на бёдрах, от зубов — на шее, словно желая ещё и пометить, как будто бы свою собственность.       Натаниэль пытается хоть за что-то уцепиться помутнённым от боли взглядом, чувствуя предательски проступающую в уголках глаз влагу. Он кусает собственные губы, вгрызается в них зубами до крови, стараясь сдерживать болезненные вскрики, цепляется беспомощно пальцами за край столешницы. И видит в отражении окна их с братом силуэты. Мерзко. Он несмело протягивает руку к зажжёной настольной лампе, чтобы потушить её, остаться в темноте, не видеть ничего, но — стой, стой, остановись! — одёргивает ладонь, когда Итаква вонзает лезвие собственного кинжала в деревянную столешницу, восприняв этот жест со стороны близнеца за новую попытку оказать сопротивление.              Это настоящее мучение, каждое собственное движение приносит дополнительную порцию боли. Такое чувство, будто разрывает изнутри, и во рту Натаниэль ощущает неприятный металлический привкус крови. Как и её запах. Он стоически старается терпеть, пытается молчать, но с каждым новым агрессивным толчком в собственное тело становится только труднее. Как будто бы Итаква этого и добивается — вскриков и стонов от боли. Дьявол. А сам он не сдерживается, и, продолжая оставлять на коже близнеца укусы на предплечьях и затылке, тихо, коротко постанывает.       Боже. Чёрт. Какой же у него красивый и приятный голос. Может, будь немного иная ситуация, если бы не было настолько больно и мерзко… Нет, нет! Нельзя об этом думать, это отвратительно, это неправильно. Так не должно быть.       Итаква почти что ласкает движениями рук — оглаживает дрожащие бёдра, сминает требовательно пальцами внутреннюю часть, надавливает, заставляя немного шире развести их в стороны. Тёмно-красные брюки с бельём спадывают к щиколоткам, сковывают движения, не позволяя расставить ноги. Может, так было бы немного легче. Не так узко, не так…       Натаниэль понимает, чего хочет брат, с трудом переминается с ноги на ногу, чтобы снять штанину, но у него не получается. Каждое движение только усиливает волны боли. Он заводит себе за спину руку, но Итаква тут же перехватывает её, заламывает грубо, прижимая за запястье к спине, и Норвелл не выдерживает — вскрикивает громко, хрипло, сразу же плотно сжимая искусанные до крови губы и с силой упирается лбом в столешницу. Близнец держит крепко, его пальцы сжимают запястье так, словно одно неверное движение — и он готов сломать брату руку.       Итаква выпрямляется в спине, горделиво расправляет плечи, смотрит сверху вниз, хочет увидеть его лицо, его красивые глаза, хватает свободной рукой за волосы, требовательно натягивая светлые мягкие пряди. Натаниэль запрокидывает голову, жадно хватает ртом воздух и шипит. Его раскрасневшиеся щёки влажные от невольно стекающих слёз. Он оборачивается немного, подаваясь хватке в собственных волосах, но не смотрит на близнеца. Слышит только его едкую усмешку, после которой чувствует, как горячее дыхание опаляет ухо. Итаква издевается — протяжно стонет его имя, совсем тихо, но с такой нежностью в голосе, с таким благоговением, что это невозможно слышать. Какой красивый голос… И какой омерзительный поступок.       Близнец отпускает волосы, перестаёт заламывать руку, и Натаниэль безвольно падает грудью обратно на стол. Он привыкает к боли — или просто находится на грани обморока. Было бы неплохо потерять сознание, очнуться и понять, что это всё — лишь страшный сон. Он обессилен практически полностью, почти что окончательно. Кажется, даже дрожь перестала проходить по измученному телу.       С большим трудом получается стянуть с ноги штанину собственных брюк, цепляющуюся за обувь, через боль, которая волнами проходит от ягодиц вверх по позвоночнику, и немного раздвинуть ноги шире. Колени подрагивают, и, не лежав Натаниэль на столе, точно не смог бы устоять на месте. Рухнул бы вниз, на пол, к разбросанным книгам. Хотя по отвратительным ощущениям — уже где-то там, может, даже ниже, в своём личном аду со своим личным демоном. Итаква помогает ему закинуть согнутую в колене ногу на стол, сразу же крепко вцепляется пальцами в бедро, с нажимом проводит ногтями выше, до ягодицы, сжимает её слишком по-собственнически, слишком крепко, оставляя после цепкой грубой хватки красные отметины от ногтей. Но в таком положении становится ещё хуже. Это Итакве хорошо — он слишком чувствительный, он себя не сдерживает; а для Натаниэля теперь проникновение горячего члена внутрь собственного тела становится ещё глубже. Он больше не зажимается, потому что уже не может, потому что уже устал. Ему кажется, что ещё немного — и вывернет наизнанку. Но…       Стыдно признавать, что ему настолько сейчас нравится слышать голос близнеца, насколько становится мерзко от до одури пошлого и развратного звука шлепков от столкновения двух тел. Это противоречие разрывает на части, и Натаниэль не понимает, почему вдруг позволяет себе думать о брате вот так.       Как будто бы это всё могло быть иначе. Не так страшно, не так больно, не так грубо. Могло ведь?       Норвелл опять начинает задыхаться, он невольно прогибается в пояснице, когда чувствует давление на неё чужой ладони, оборачивается через плечо, когда его вновь хватают за волосы. Он встречается взглядом с братом и словно не узнаёт его. Итаква тянет Натаниэля за светлые пряди сильнее, заставляя приподняться, опираясь на дрожащие в локтях руки, и сам склоняется к нему чуть ближе. Слышит совсем близко его болезненные вздохи, собирает языком солоноватую влагу с щеки брата, целует — почти совсем мягко, словно не желая ещё сильнее ранить искусанные губы. Опять. Эта приторная нежность, но она немного отвлекает от боли, и, хоть это очень стыдно признавать, хочется ещё, но только из-за того, что нет желания окончательно погрязнуть в разрывающих тело мерзких ощущениях. Как же это противоречиво. И неправильно — так думать, так просить.       Пусть Итаква целует, если так хочет. Пусть прикасается, как только пожелает. Он с силой вжимается бёдрами в ягодицы близнеца, перехватывает того поперёк груди, заставляя приподняться сильнее. Натаниэль выгибается в пояснице, откидывает голову назад, почти что упираясь затылком в предплечье брата. Холодные пальцы снова сжимают горло, приходится раскрыть рот, чтобы хоть как-то дышать, чтобы не потерять сознание от недостатка воздуха. Норвелл сжимает пальцами порванную ткань собственной одежды, цепляется за руку Итаквы — ему неудобно так, с каждым грубым толчком хочется лечь обратно на стол, упасть, но ему не дают, слишком крепко держат, царапая ногтями горло и поясницу. Чувствует, как внутри начинает пульсировать чужой член, и вскоре — крупно вздрагивает, когда Итаква, сильнее потянув близнеца на себя, с тихим протяжным стоном ему на ухо изливается внутрь.       Только после этого отпускает, позволяя вновь лечь на стол. Зажжённая лампа чуть не падает на пол, опасно пошатнувшись. Натаниэля трясёт. Ему становится слишком мерзко, он чувствует себя опороченным, запятнанным. Грязным. Он прячет лицо в собственных руках, не зная, куда себя деть. Это позор. Более того — это грех. И дело даже не столько в том, что дикий зверь с его помощью утолил свой голод. Натаниэль не смог в достаточной мере воспротивиться этому.       Не смог? Или не захотел?       По бедру вниз, неприятно щекоча воспалённую кожу, медленно стекает вязкая жидкость, когда Итаква медленно и с шумным выдохом отстраняется. И так Натаниэль ещё ярче всё ощущает — болезненную пульсацию через силу растянутых мышц, от каждого оставленного на своей коже укуса и от каждой царапины, алеющих рваными полосами на всём теле. Ощущение чужих рук не проходит, чувство неприятного холода, пробирающего до костей, не исчезает.       От этого позора не отмыться, это не получится забыть по щелчку пальцев, а жаль — очень хотелось бы стереть этот момент из собственной памяти, выжечь его оттуда. Забыться...       Трясёт от сильного холода, но согреться не обо что.       Итаква — сплошь лёд, обжигающий своими мёрзлыми прикосновениями, и только в ярких голубых глазах его — пламя, испепеляющее душу, но никак не согревающее приятным теплом.       Он, медленно и всё ещё тяжело дыша, утирается тканью разорванной чужой туники от крови, вперемешку с собственным семенем, и быстро теряет всяческий интерес к распластанному на столе близнецу.       Красные тряпки, служащие (служившие) Натаниэлю одеждой, больше не вызывают желания разорвать их. Во всяком случае, пока что.       «Ты будешь страдать, когда я решу убить тебя».