милый

      Чон Чонгук отлично запомнил то, как начинается пятница: препод, жуткий зануда, который ведёт у них экономику, громко закрывает свой ежедневник, в котором есть учёт всех присутствующих, и отпускает студентов. Громкий хлопок сотен страниц заставляет многих очнуться от дрёмы: лекция была очень скучной, погода на улице — тёплой и солнечной, а хреново работающий кондиционер в аудитории не способствовал бодрости духа. Всех в сон тянуло: кто-то эту битву всё-таки выиграл, а кто-то вот прикорнул носом в тетради. Хосок, например: он один из тех бедолаг, которые резко подскакивают от громкого звука — сонно моргает, чешет рыжеволосую голову, а затем, сморщившись, как забытый на столе сочный персик, смотрит на время, ткнув в экран телефона.       Пятница, четыре часа. А это значит, что наступила свобода — потянувшись и хрустнув костяшками, он поворачивается к своему соседу по парте (читать как: лучшему другу с первой секунды первого курса), а затем, склонив к плечу голову, хитро ему улыбается.       Чонгук хорошо его знает. Ровно настолько, чтобы поднять руку ладонью вверх и сказать:       — Я не пойду тусоваться.       — А в честь дня рождения моего хомяка? — строит щенячьи глазки Хосок.       Вздохнув, Чонгук только и может, что головой покачать:       — У тебя нет хомяка, идиотина.       — А вдруг завтра появится? — лучший друг разводит руками, а затем несильно тыкает его кулаком в плечо и канючит: — Да брось, мы ненадолго! И сегодня программа очень масштабная!       — «Ненадолго» и «программа очень масштабная» как-то не вяжутся между собой, — замечает Чонгук.       — Я плачу, — сделав постную рожу, идёт Хосок с козырей.       И его соседу по парте крыть нечем.       Чон Чонгук отлично запомнил то, какие пятница быстро набрала обороты: так звёзды сложились, что у Хосока денег — жуй жопой и он порой совершенно не думает, как их лучше потратить. Например, в спорт, саморазвитие или в благотворительность, в конце концов, — хотя зачастую дуркует, что является самым большим филантропом на этой планете. Потому что у его лучшего друга денег всегда строго в обрез, а так как Хосок в свои двадцать два предпочитает тратить средства родителей только на танцы, алкоголь, еду и ночные клубы, то, таская везде за собой домоседа Чонгука, всегда платит за свои желания. Например, желание, чтобы скромняга Чонгук уже наконец-то с кем-то потрахался: благо, что тот уже второй год умудряется как-то с этим справляться, минуя всех тех, кто хочет к нему подкатить.       Ситуация первоначально была ёбаным сюром. Потому что первоначально Хосок подсовывал ему красивых весёлых девчонок, которые велись на смазливую рожу Чонгука и хотели узнать, что у него под молнией джинсов, — и потребовалось какое-то время, чтобы созреть и признаться близкому другу: он, Чон Чонгук, за другую лигу играет. И внимание дам скорее пугает, нежели льстит.       Расстроился ли один Чон Хосок, узнав такой факт о друге? Вовсе нет: и теперь жизнь регулярно складывалась из настойчивых поползновений красивых парней, которым Хосок активно рассказывал, какой у него друг одинокий и жаждущий потрогать хоть кого-то за жопу.       Друг и впрямь одинокий. Проблема кроется в том, что реально ссыкло: случались моменты, когда реально картинка, а не мужик к нему подходила и предлагала провести время вместе в понятном (занятном) контексте. Однако Чонгук пасовал, потому что справедливо считал, что, не имея хоть какого-то опыта, кроме как со своей же рукой, едва ли способен удовлетворить хоть кого-нибудь.       Хосок раздавал ему пиздюлей сотню раз. Нет, тысячи раз. Толкал высокопарные речи о том, что он так-то чудесный; что всё когда-то бывает впервые; что Чонгук просто не может расслабиться и дать себе шанс. Однако всё это раз за разом проигрывает стенке заёбов Чонгука — и это одна из причин, по которой он, к слову, на всяких тусовках пьёт крайне немного.       Сегодня они сытно поели в одном из кафе, после чего Хосок захотел в какой-то только открывшийся бар. И вот в баре всё уже пошло по пизде, потому что Чонгук так и не понял, как так случилось, что он налакался, как котик — выданного ему молочка. Просто так получилось, что лучший друг слишком хорошо умеет забалтывать, не забывая подливать соджу в стопку напротив своей.       — Мне тут надоело, — заявляет друг на пятой бутылке, после чего поднимается и кивает на выход: — Идём.       А вот как так сложилось, что они оказались на пороге мужского гей-стрип-клуба, Чонгук уже почему-то не помнит — всё смазалось, всё смешалось в один водоворот ярких картинок. Находит себя он лишь за столиком в шумном зале, наполненном другими мужчинами, посреди очередного танцевального шоу — Хосок со смехом суёт в чьи-то стринги пачку купюр, а затем, повернувшись к Чонгуку, залпом выпивает ещё стопку соджу и предлагает:       — Попробуй.       Чонгуку неловко. Нет, даже не так: ему, сука, стыдно и закомплексованно быть в этом месте среди молодых корейских богов. Ненамного старше него самого: вон тому парню, что висит на пилоне вниз головой, облитый маслом, и почему-то не падает, навскидку лет двадцать пять. Чон даже немного трезвеет, однако Хосок заставляет выпить ещё.       И вот в этот момент на сцену выходит именно он. Чонгук не может понять, почему именно он так манит взгляд среди всех остальных: все мальчики тут как пить дать — модели с обложек. Однако именно он — столь красивый, высокий, подтянутый, с дурацкими крылышками, которые прикреплены к спине ремешками, и спутанным клоком кудрявых чёрных волос вместо причёски — заставляет челюсть Чонгука упасть куда-то прямо на пол. То, как он танцует и двигается: пилон в его умелых руках кажется только помехой — уж больно хорош даже и просто так, без всего.       Например, без этих красных штанов, — и Чонгук, вздрогнув, пугается собственных мыслей, глядя на то, как блестит ожерелье в свете софитов на обнажённой груди. Он даже двигается абсолютно не так, как все парни до, а куда эротичнее, и это притом, что он не раздевается, как другие коллеги по цеху, а остаётся в штанах.       Кавер Shinу Toy Guns, под который и происходит крах всех заёбов, бьёт по перепонкам своим эротичным подтекстом и плавностью ритмов, в то время как каждое движение мышц под блестящей от масла кожей незнакомого парня таранит уже чонгуково сердце, лишая дыхания.       — Кто это, — без вопроса в неузнаваемом голосе — так тихо, что из-за музыки его, конечно, даже не слышно. Однако от Хосока мало что можно скрыть вовсе — уже через мгновение лучший друг шепчет на ухо хриплое:       — Спорим, ты пасанёшь, если я оплачу вам приватку?       И всё, что Чонгук может почему-то ответить, умещается лишь в одно слово. Странное, на него совсем не похожее, абсолютно несвойственное той самой скромности, что до сих пор сохраняет в нём, прости Господи, мальчика.       — Спорим.       — Благодарим за выступление Ви — нашу звёздочку! — раздаётся в колонках голос ведущего, и Чонгук замирает.       Его зовут Ви.       У Бога есть имя.

***

      — Руководство сначала мне сообщило, что Ви не ходит в приватки, но я уже с ним добазарился, и нам дали добро! — с гордостью сообщает Хосок, играя бровями, и на этих словах у Чонгука внутри всё обмирает, а конечности становятся вялыми.       Господи, это не сон. Он от таких новостей бы тотчас протрезвел, но Хосок, предвидя такие события, незамедлительно вливает в лучшего друга ещё пару стопок, и становится даже как-то полегче.       — И что ты сказал?       — Показал ему в твою сторону и сообщил, что ты девственник. Он почему-то сразу же согласился, — пожимает плечами Хосок.       Чонгук почти снова трезвеет от ужаса, однако друг опять наливает.       — И что мне... дальше-то делать?       — Через пять минут к тебе подойдут и проведут в отдельную комнату. Я заказал туда немного фруктов и выпить. Он подготовит себя и придёт, — буднично сообщает друг так, будто говорит о погоде.       — А мне как... поступить?.. Когда он придёт?.. — хриплым шёпотом бормочет Чонгук, глядя на своего бро фактически с ужасом.       — Ну... — и, почесав рыжеволосый затылок, Хосок не без задумчивости смотрит ему прямо в лицо. — Я заказал его на всю ночь, так что поступай, как считаешь нужным. Захочешь с ним выпить — выпей, захочешь поговорить — поговори. Но чтобы вышел оттуда не девственником, ты меня понял?!       И слегка трясёт за плечо. Чонгуку натурально становится дурно, и дело тут совсем не в количестве выпитого: тревожность заполоняет всё его существо. Он должен будет общаться с тем охуительным парнем. Он должен будет заняться с ним сексом.       Пиздец.       — Чон Чонгук? — к их столику подходит юноша приятной наружности. Поспешно вскочив, он чуть было не опрокидывает грёбаный столик, однако друг успевает тот удержать. — Проходите за мной.       Послушно кивнув, Чонгук кидает последний взгляд за спину. Хосок, скотина такая, демонстрирует два больших пальца, очевидно, считая, что этого будет достаточно. Проблема кроется в том, что нет, ни хрена не достаточно, однако дороги назад уже нет — и Чон послушным телёнком идёт за работником бара в один из едва заметных боковых коридоров с рядом плотно закрытых дверей, где открывает одну, пуская клиента вперёд.        Здесь... уютно. И странно. Тёмно-синие стены, диван из чёрной кожи, низкий журнальный столик, что ломится от фруктов и выпивки. Свет весьма приглушён: менеджер объясняет ему, что в случае надобности его можно будет включить, и демонстрирует небольшую панель на стене сразу при входе, однако Чонгук его едва слышит.        — Возле дивана есть тумба, в ней вы можете найти всё необходимое для комфортного времяпрепровождения, — а вот это врезается в мозг крайне отчётливо. — Всё обработано, смело можете пользоваться. Ви скоро к вам подойдёт. Хорошего вечера.       И выходит за дверь, оставляя в комнате Чонгука с его блядской тревожностью по поводу первого раза. Какое-то время он не без истерики мечется по помещению, не зная, куда себя деть. После чего, выдохнув, кладёт телефон на треклятый столик и, сев на скрипучий от кожи диван, наливает себе ещё стопку соджу. Затем, крепко задумавшись, наливает вторую — для Ви. Он же пьёт? Господи, а вдруг не пьёт, что тогда делать? О чём вообще можно вести разговор со стриптизёром, который...       Дверь открывается. Он на пороге. Приветливо смотрит прямо в глаза, абсолютно спокоен, пусть даже и знает, зачем пришёл сюда и что нужно сделать, — от такого у Чонгука по венам пролетает разряд вместо крови и он натурально немеет.        Ви не оделся. Даже штаны не сменил и ожерелье не снял — если б ему не сказали, что всё это время парень тщательно готовился к тому, чтобы лишить его девственности, Чонгук бы подумал, что тот просто взял паузу на отдохнуть, а потом зашёл лишь спросить, как дела и как ему выступление.        — Добрый вечер, — склонив к плечу голову, Ви улыбается. — Могу я войти?        Самое главное — не задать тот же вопрос, когда этот парень приступит к горячему. Чонгук на нервах, так что он может.        — Прошу, давай без формальностей, — почти умоляюще просит он, кивая рядом с собой. — Я и без того вот-вот отъеду от страха, серьёзно.        — Почему же? — когда Ви морщит нос при смехе, он становится не просто красивым, а превращается во что-то поистине, блять, добивающее. Движения у него очень плавные, даже ленивые, а грация ярко выражена — будь тут чонгукова мама, всенепременно сказала бы о породе.        Почему Чонгук при взгляде на предмет своих влажных мечтаний, с которым вот-вот лишится треклятой девственности, думает о собственной матери и о её всратых словечках, он анализировать даже не хочет. Принимает как данность свой ебантизм или типа того.        — Потому что у меня всё такое... впервые, — скомканно он поясняет, жестом демонстрируя комнату, в которой они сейчас оба находятся.       — Забавно. У меня, кстати, тоже, — говорит ему Ви, садясь рядом, но соблюдая дистанцию: бёдрами они не касаются.       — В каком это смысле? — теряется Чон.       — В приватки я не хожу, — плечами пожав, сообщает ему стриптизёр. — Ты тоже мой первый... в каком-то, скажем так, роде.       О господи.       — А почему пошёл в этот раз? — блеет Чонгук, неловко толкая в его сторону стопку спиртного. Хмыкнув, Ви опорожняет ту залпом.       — Потому что узнал, что меня хочешь ты.        Вот те на.        — Не то чтобы прям я... — испуганно и вкрай растерявшись, начинает тараторить горе-клиент, — ...и не то чтобы прям хочу... — и осекается, потому что Ви начинает смеяться.        Смех, грудной, бархатистый и почему-то совсем не обидный, кажется Чонгуку ёбаной музыкой. Ровно настолько, что если вдруг этот парень захочет ржать над ним всю эту ночь, то он против не будет.        — Я тебя понял, — кивает Ви, отсмеявшись, и наливает ещё.        — Это всё Чон Хосок, мать его, — вздыхает Чонгук.        — Чон Хосок? — следует в ответ незамедлительное.        — Да. Мой лучший друг, которого обижает тот факт, что я ещё девственник, — неловко махнув рукой, поясняет сегодняшний горе-клиент.       — Оу, — и в этот момент оно происходит: Чон ощущает, как проворные пальцы касаются его бедра. От такого мгновенно становится и душно, и стрёмно: даже в самых смелых мечтах он и подумать не мог, что когда-нибудь ему выпадет шанс переспать с кем-то, подобным этому парню. Однако вот он: вперёд подаётся, чтобы губами своими прижаться ко рту Чонгука.       Он всё ещё топлес: вцепившись в чужие покатые плечи, Чонгук отмечает краем сознания, как его собеседник горяч во всех смыслах этого слова. Будь он в чуть большей кондиции, всенепременно осведомился бы, не нужен ли градусник этому парню, однако такие вопросы весьма тяжело задавать, когда тебя толкают назад — на мягкую спинку дивана, чтоб оседлать твои бёдра и крепко прижаться пахом к ширинке перед тем, как грубовато о неё потереться своей.       Внизу ещё горячее. Чонгук, враз ощутив себя загнанным зайцем, отдаётся на волю чужих сильных рук, не в силах не замечать ряда вещей.       Ви — вау. В том самом смысле, когда он совсем не манерный, а доминантно-властный и почти грубый — опасно и смело ходит по той самой грани, когда это только заводит сильнее. Сильный и крепкий: позволяет коснуться кубиков пресса дрожащей рукой, очертить контур мышц пальцами, а потом заворожённо выдохнуть — и выдох этот он ловит губами, толкаясь языком в рот Чонгука вовсе не робко.       У Чонгука из опыта — пробег в тысячу манхв. Почти в каждой из них принимающий являет собой мальчика-зайчика, что боится сделать лишнего шага. И прямо сейчас Ви ломает стереотипы за раз.       Потому что толкается, позволяя Чонгуку отлично прочувствовать, как он возбуждён. Как возбуждены они оба. Потому что трётся совсем беззастенчиво, заставляя их сладко поскуливать в такт каждой фрикции. Потому что совсем не стесняется усмехнуться ему в поцелуй и, отстранившись на миллиметры, шепнуть тихое:       — Не хочешь потрогать меня ещё где-нибудь, неискушённый пай-мальчик?       Чонгук задыхается. Он мертвецки пьян, а ещё чертовски волнуется — так ему даже лишнего вдоха не дают сейчас сделать. Однако рука, вибрируя тремором, словно чужая, приподнимается сама собой — но лишь для того, чтобы рухнуть назад на диван.       — Хочу, но я... — хрипло, — ...не знаю, где можно и...       — Везде, — обрывает его стриптизёр. А затем, будто бы в умилении головой покачав, берёт его за запястье и, приподнявшись (нависнув над своей сегодняшней жертвой), кладёт его ладонь себе прямо на задницу. — Сожми, милый. Я хочу, чтобы ты меня трогал.       Чонгук покорнейше действует так, как ему было велено. Собственный член давит на молнию джинсов почти что до рези — почему-то отчётливо кажется, что не у него одного эта проблема. Но стоит только сжать пальцы, как Ви выдыхает так шумно и с таким низким, откровенным поскуливанием, что становится дурно. Бёдра будто бы сами собой, рефлекторно, толкаются вверх — так, чтобы не терять столь интимный контакт; так, чтобы всё это никогда не заканчивалось.       Он легко кусает Чонгука за челюсть, чтобы спуститься чуть ниже и проделать тот же манёвр с его грёбаной шеей — и с губ у них обоих при этом срывается такой яркий стон, что голова отключается.       — Милый... не против ли ты, если я... всё сделаю сам?.. — хрипит Ви ему куда-то в ключицу. А Чонгук словно немеет: этот опытный парень оказался настолько чувствительным, что это становится внезапным открытием. И, быть может, очень приятным — могло бы быть, однако они двое больше не встретятся.       — Я буду за.       Это всё, что он может ответить аккурат перед тем, как ему быстро стягивают дурацкие джинсы до середины бедра. А затем Ви — к невероятному ужасу — вдруг отстраняется. Чон было тянется следом, совершенно потерянный, однако его останавливают мягким, но уверенным жестом, а перед тем, как легко чмокнуть в губы, поясняют негромко:       — Мне нужно тоже раздеться, малыш. Иначе как ты трахнешь меня?       «Трахнешь меня», — гонгом-повтором ударяет Чонгуку что в сердце, что в мозг. Опустив глаза, он замечает, что его трусы спереди уже сильно намокли: большое пятно очень смущающее расползлось по серой ткани, однако он не успевает об этом подумать как следует. Ведь сразу же он поднимает взгляд на стриптизёра обратно, чтобы заметить, что у того белья вовсе нет — штаны падают на пол, оставляя того восхитительно голым с одним ожерельем на безволосой груди.       Чонгук впервые видит чей-то стояк, но у него нет времени, чтобы смутиться, ведь Ви возвращается к нему прямо на бёдра, упираясь коленями в кожу дивана, чтобы, обняв за шею, вовлечь в очередной поцелуй. Руки, всё ещё крупно трясущиеся, обвивают его прямо за талию, спускаются ниже, вновь сжимая за ягодицы — его, такого горячего, хочется трогать. И, видимо, его приключение имеет кинк на тактильность — недаром ведь после того, как Чонгук делает это, стриптизёр тихо скулит, а затем шёпотом хнычет:       — Разведи их в стороны... сделай меня уязвимым... я тебя умоляю...       Ох блять.       Чонгук делает так, как ему велено — находиться в промокшем нижнем белье уже дискомфортно, но всё это вновь меркнет на фоне того, как Ви, поддавшись порыву, в спине прогибается. Но не вперёд: он отстраняется, выгибаясь изящной струной на бёдрах Чонгука, и почти что садится ему на ладони, позволяя разглядеть всего себя: от потемневшей текучей головки до мельчайших камней ожерелья.       Чон не может сдержаться: сухим дрожащим пальцем обводит чужой горячий сфинктер, чтобы неловко и насухую толкнуться им внутрь гибкого тела — неглубоко, лишь на фалангу, дабы не причинить дискомфорта. И охуевает, глядя на то, как стриптизёр давится криком, чтоб, закусив ребро ладони, самому насесть на палец поглубже.       — Тебе... не больно? — этот вопрос звучит очень жалко.       — Милый, мне охуенно, — мычит в ответ Ви: его член крупно вздрагивает.       — Ты любишь... сухие ласки? — очередной глупый вопрос.       — Блять, да, — закрыв глаза, признаётся этот невероятный мужчина. — Я люблю, когда мне... немного больно и...       Без лишних слов Чонгук убирает ладонь с его ягодицы. Но лишь для того, чтобы обхватить ей чужой мокрый член и провести вверх и вниз — так, как дрочил бы себе. Ви снова вскрикивает, подаётся было вперёд, но провоцирует движение сзади, из-за чего спотыкается на своих ощущениях и начинает дышать ещё тяжелее, чем прежде. Чонгук же вновь ведёт рукой вверх, но интуитивно — вместе с движением пальца, которым толкается внутрь, задавая простой, но грубоватый ввиду отсутствия смазки темп.       — Стой... — быстро схватившись за его плечи, Ви смотрит ему в глаза почти что испуганно. — Стой, умоляю тебя.       — Но почему? — слегка протрезвев от мольбы в чужом низком голосе, уточняет Чонгук. — Тебе же так нравится.       — Именно, — хрипло посмеиваясь, стриптизёр быстро кивает. — Я так кончу быстрее, чем...       — Ну так кончай, — осмелев, предлагает Чонгук, глядя ему прямо в лицо и снова толкаясь пальцем сзади, чтобы в ритм двинуть рукой. — А я посмотрю.       И позволяет себе некую... вольность и странное удовлетворение где-то в груди: у него совершенно нет опыта, однако вот он, Чон Чонгук, нашёл нужный рычаг в сложном механизме того, кто сексом уже, скорее всего, крайне пресытился. Не это ли повод для гордости — заставлять такого красивого парня прятать лицо, задыхаться и крупно дрожать?       Его член в руке Чонгука такой влажный и скользкий: подвижная крайняя плоть такая тонкая, нежная и невероятно горячая от возбуждения. Ожерелье, провиснув от сгорбленной позы носителя, тяжело свисает между двумя быстро вздымающимися грудными клетками. Рука, которой Чон толкается внутрь этого обалденного тела, слегка затекает, но прямо сейчас ему всё равно, ведь Ви опасливо морщится, а после — коротко вскрикивает, сжимаясь вокруг чонгукова пальца.       Сейчас.       Кисть заливает тёплыми каплями: стриптизёр коротко стонет и следом — фактически ноет из-за того, что его секс-партнёр ритм удерживает ещё какое-то время. Но что становится реальной наградой, так это едва связное бормотание на ухо:       — Блять, это так хорошо... блять, блять, блять.       Но то продолжается слишком короткий период — Чонгук почти что готов пасануть и смущённо свалить восвояси от собственной наглости, но ему не дают коротким:       — Привстань ещё раз, — и — боже — Ви, придя в себя, вновь подчиняет. А Чонгук, разумеется, ему подчиняется и просьбе совсем не противится, чтобы позволить ему стянуть с себя и трусы. — Минуту... дай мне минуту... — и на этом моменте он тянется к тумбочке, о которой Чон уже и забыл, чтобы достать презервативы и лубрикант.       ...Ощущение проникновения ново: член Чонгука — одна большая эрогенная зона — входит в мягкую узость не без предсказуемой трудности, однако довольно легко из-за того, что тот, кто его в себе принимает, хорошо подготовился. Каждый миллиметр скольжения мог бы вызвать дискомфорт или же боль, но Ви перед тем, как насаживаться, делает страшное: хорошо себя смазывает, совсем не стесняясь и глядя клиенту прямо в глаза.       — Это... будет достаточно быстро... — предупреждает Чонгук, который и без того изо всех своих сил старается сдерживаться всё это время. Он полулежит на диване, вцепившись в чужие безволосые бёдра, и как заворожённый смотрит на то, как его половой орган медленно входит в приятную узость, а Ви опять возбуждается, не касаясь себя: испачканный спермой ствол вновь твердеет под давлением крови.       — Закономерно, — до конца насадившись, шепчет ему стриптизёр. А потом усмехается: — И, если честно... взаимно. Ты такой беззащитный... это так... блять! — срывается с искусанных губ, когда Чонгук на пробу толкается вверх, — ...возбуждает.       — Я вижу, — Чон чувствует капли пота, что стекают по шее. И замирает, давая им обоим привыкнуть.       — Ты стал поболтливее, — сообщают ему, чтобы вновь обнять за шею и, склонив к плечу голову, улыбнуться. — Мне нравится.       — Н-нравится?.. — неловко, потерянно.       — Да. Потому что болтаешь ты от испуга. Или неловкости. Очаровательный, — и, прижавшись так близко, насколько это возможно, он приподнимается и снова садится. Головка члена Ви трётся о футболку Чонгука, но ему всё равно, потому что в то же мгновение ему смотрят прямо в глаза и приказывают: — Трахни меня.       И Чонгук себя отпускает, поднимая их куда-то в нирвану: туда, где Ви вновь кончает прямо на ткань, а сам Чон — прямо в резинку, не выходя из него.

***

      — Я ожидал, что если ты поебёшься, то станешь повеселее, а ты всё такой же зануда, — это ему в понедельник сообщает Хосок, тыкая в сторону лучшего друга блядскими палочками не без осуждения. — И даже не жрёшь! У нас три пары ещё впереди! Чё раскис?       А Чонгук... не знает, как признаться и не быть обсмеянным. Потому что, быть может, всё ещё хранит в голове вид Ви — парня из стриптиз-клуба, который легко целует его на прощание, уже надев штаны назад, и шепчет негромкое: «Очаровательный. Не жалею ни капли, что сделал сегодня исключение для тебя одного», после чего скрывается прямо за дверью. Оставляя Чонгука лежать на диване весьма оглушённым и в дурацких попытках собрать себя заново.       Быть может, на следующий день он вновь посещает тот клуб ближе к вечеру с целью встретить своё приключение. Однако же менеджер, покачав головой, сообщает короткое:       — Мы не даём ни имён, ни номеров своих мальчиков. А тот юноша, о котором вы сейчас говорите, утром уволился.       Уволился. Не оставил ни шанса на то, чтоб они встретились вновь. Может быть, это глупо, может быть, такое могло приключиться с каждым наивным оленем — так Чонгук себя утешает. Проблема кроется в том, что сейчас это происходит именно с ним, а как найти Ви вне стен старого места работы, он не имеет понятия.       — Ничего, — столовка, как всегда, переполнена: все гремят подносами, о чём-то болтают. Атмосфера весёлая и совсем не напряжная, однако антонимична тому, что творится у Чонгука на сердце, а оттого угнетает и весьма раздражает. Впереди две экономики — две пары крепкого сна для Хосока, три часа драмы в душе его лучшего друга. Может, вообще не пойти?..       — «Ничего-ничего», заладил, бля, — бормочет Хосок, — Ты вообще... — собирается сказать что-то ещё, наверняка не самое умное, однако перебивает себя резким выдохом: — Блять, нихуя себе!       — Здесь занято? — раздаётся дружелюбное откуда-то со стороны.       Очень знакомое — и Чонгук, вскинув голову, не верит своим же глазам.       За столиком есть место лишь на двоих, однако ему совершенно не стыдно, когда он, не отрывая взгляд от человека, что замер в немом ожидании, говорит своё:       — Свободно. Верно, Хосок?       — Понял, не дурень, — смекает друг, резво подскакивая и хватая поднос. — Приятного аппетита, Чонгук! Приятного и тебе, Ви!       — Не понимаю, о чём ты, — спокойно отвечает ему предмет душевных метаний Чонгука, сегодня одетый в простую чёрную худи и джинсы. — Меня зовут Ким Тэхён. Про Ви ни разу не слышал.       — Ну разумеется, — и, отсалютовав, Хосок удаляется резвым кабанчиком, позволив Тэхёну сесть напротив Чонгука и погрузиться в молчание. Однако недолгое — кивнув на полный поднос возле своего собеседника, больше-не-стриптизёр командует коротко:       — Ешь.       — Какого чёрта? — оживает же Чон, всё ещё не в силах поверить в судьбу.       — Ты о чём? — делано равнодушно интересуется Ким, принимаясь за рис.       — Что ты тут делаешь? — давит Чонгук.       — Я? Учусь, как и ты, — отвечает Тэхён, совсем не расстраиваясь и абсолютно не выглядя ни напуганным, ни даже смущённым. — Уже второй год за тобой наблюдаю. Смелости, так сказать, набираюсь, чтобы к тебе подойти, да всё никак не представлялась возможность. Зато всю страницу твою облазил на сайте для гей-знакомств.       — Ты делаешь... что? — и тут его осеняет.

«— Руководство сначала мне сообщило, что Ви не ходит в приватки, но я уже с ним добазарился, и нам дали добро!

— И что ты сказал?

— Показал ему в твою сторону и сообщил, что ты девственник. Он почему-то сразу же согласился»

«— В приватки я не хожу. Ты тоже мой первый... в каком-то, скажем так, роде.

— А почему пошёл в этот раз?

— Потому что узнал, что меня хочешь ты»

      Из них двоих только Чонгук абсолютно не знал, с кем предстоит провести судьбоносную ночь.       — Я прямо по твоим глазам вижу, как у тебя пазлы складываются, — хихикает Ким, пожимая плечами.       — Почему ты уволился? — негромко уточняет Чон, глядя на него прямо в упор.       — Сказал же: второй год тебя крашу, а подойти было стрёмно. В пятницу вечером решил, что это знак или вроде того, — пожимает плечами Тэхён. И вот в этом движении Чонгук замечает, что его собеседник мелко дрожит, просто с эмоциями отлично справляется, дабы не выдать, как ему страшно. — Потому и уволился. Не хочу, чтоб на меня все смотрели.       — А чего хочешь?       — Чтоб только ты, — встречает Тэхён его взгляд своим собственным. — И хочу позвать тебя на свидание вечером. Если решусь, то ты согласишься?       Глупый.       Такой потрясающий, а такой глупый. Кошмар.       — Да, — расплываясь в улыбке, отвечает Чонгук. — Я соглашусь. Только ты решись обязательно.       — Решусь, как только ты съешь свой рис, милый.       От обращения Чон крупно вздрагивает и изо всех сил старается подавить нахлынувший поток воспоминаний о том самом вечере.       Тэхён, заметив эту реакцию, только негромко смеётся.       И от этого, такого знакомого смеха становится как-то... невозможно легко.       И сладко так в сердце: ведь сегодня они пойдут на свидание.       Однако Чонгук решится на то, чтобы поцеловать этого парня, только на третьем, не раньше. Плевать, что эта история началась с чего-то куда горячее.       Хотя, зная Тэхёна... едва ли Чонгук будет тем, кто будет решать, когда им целоваться.       И это, знаете ли... охуенно. Вот как.