Adulación sucia

Сонхва любит элегантные платья, высокие каблуки, забирать длинные волосы в хвост, красить свои пухлые губы напротив зеркала в пол, делая акцент в любом макияже именно на них. Сонхва не любит стереотипы, скучную «мужскую» одежду, глупые вопросы и своё тело… А его личный стилист — Чхве Сан, готов боготворить каждый миллиметр кожи. Карамель, перемешанная с мёдом. Готов целовать и смаковать на языке, словно ему каждую тайную встречу достаётся самое лакомое. Готов вдыхать сладкий аромат новых духов Пака, которые сам же и дарит каждую неделю. Обеспечивает, как может. Обхаживает, как величайшую принцессу. Он стоит перед ним на коленях и поцелуями поднимается по подрагивающим бёдрам, хитрая, но мягкая улыбка лицо украшает, пока губы оставляют отпечатки на обожаемом теле, пока ладони оглаживают, а кончики пальцев собирают мелкую дрожь. Он к самому желанному ведёт, нижнее бельё цепляя. Дорогое. Кружевное. Сан любит элегантные платья, высокие каблуки, забранные длинные волосы в хвост, накрашенные пухлые губы с акцентом на них. И всё это только на Сонхва. Сан не любит печаль на любимом лице, поиски недостатков повсюду. Потому и любую фразу «мне кажется…» без раздумий прерывает сладостными тягучими поцелуями. Дома у Пака. Дома у него. В личных комнатах на любых мероприятиях. Ему плевать, где. Ему плевать, как. Ему плевать, кто увидит. — Потому что ты само совершенство, — шепчет на возмущённые вопросы актёра, так тихо, так нежно, в самые губы. — Тебя невозможно не любить, Пак Сонхва… И это льстит. Сонхва помнит лишь свой вежливый вопрос об имени у своего когда-то новенького стилиста, их неловкое знакомство и последующая совместная работа. Но не помнит, как всё это переросло в нечто более серьёзное, пылкое, страстное, полноценное… Нет воспоминания, как они начали скрывать свои отношения от абсолютно всех. В мыслях плотно засели касания-бабочки, бархатный шёпот и смазанные влажные поцелуи по всему телу, мягкая улыбка очаровательного Сана, эти милые ямочки и не менее красивые слова любви. Не для кумира. Для своего возлюбленного. Его обещания сделать Пака своим официально, когда-нибудь он обязательно сделает предложение. На каком-нибудь мероприятии. На какой-нибудь церемонии. На глазах у всех, во всех объективах камер. Сонхва отныне кладёт пару купюр своему личному охраннику в карман и сбегает в квартиру Чхве. Вечером. По сумеречным улицам, прикрывая лицо капюшоном, быстрыми шагами. К нему. Только к нему. И приходит каждый раз с бутылкой игристого, постукивая по ней ноготками с аккуратным маникюром. Правда вот, не всегда доходит до этого. Он, кажется, полноценно живёт у своего стилиста. Расхаживает перед ним в одном лишь шёлковом халате и с белоснежным полотенцем на голове, легко красит губы только гигиенической помадой, пользуется лишь уходовой косметикой. На ночь остаётся, спит в обнимку, как с любимой мягкой игрушкой. И душ по утрам занимает надолго. И чмокает в кончик носа на все возмущения, лишь бы растаял поскорее. Да перестал ворчать. А Сана всё устраивает. Сану всё очень даже нравится. Можно было всё так и оставить. Целоваться вечерами в чужой гостиной с приглушённым светом, лить бальзам на душу в виде одного бокала дорогого игристого. Шептать что-то до безумия горячее своему стилисту, пока тот аккуратно расправляется с нижним бельём. Впутывать и дальше подрагивающие пальцы в копну волос. Не сдерживаться в звуках и открыто, грязно стонать на всю квартиру, вовсе не думая о других. Зачем? Перед ним Сан. Над ним Сан. Под ним Сан. Но бедному актёру свойственно много думать и витать в облаках. Нет, в тяжёлых, грозовых тучах. Тревожить их тайна начинает, до дрожи по всему телу и редких избеганий собственного стилиста на съёмочных площадках. А наедине вновь сладкие, обжигающие поцелуи, невозможность выбраться из оков строгого взгляда любимого. Который воспринимает это всё, как игру, а в глубине души беспокойство бурей проходится каждый раз. Каждой клеточкой чувствует. Что-то не так. А Пак под ним вечерами и ночами каждой клеточкой чувствует умопомрачительное удовольствие и горячий член внутри себя. Он не бежит от страха быть пойманным на столь спорном романе, он бежит от проблем, что могут выявиться при душевных разговорах. Потому и прячется от них, делает вид, что всё в порядке. Ведёт себя, в прочем, как всегда. Пока его на уже родном пороге квартиры Сана за запястье не хватают, внезапным хлопком входную дверь закрывая за ними. С самой страшной фразой «нам нужно поговорить» уводят вглубь его дома бесцеремонно, поцелуи рваные и несдержанные за ушком оставляя, в сантиметрах от пропасти паря. От того, чтобы прикусить. Языком провести горячо, притянуть рывком за предплечье, прижать. Но заместо всего этого Чхве в самой гостиной подталкивает парня к дивану, а сам на кресло опускается, руки в замок складывая, вздыхая тяжело. — Ты прекрасно знаешь мои намерения, верно? — голос серьёзен настолько, что любое слово вызывает новые волны дрожи по всему телу. Сонхва неловко поудобнее усаживается на диване, как-то неуверенно сжимаясь, стараясь не смотреть в глаза парня напротив. — О нет, детка, не думай, что если будешь бегать своими очаровательными глазками по всей комнате, то тебе удастся избежать этого разговора. Я хочу знать, что тебя тревожит. Тяжело. В отношениях легко и просто до первых проблем, тревог и сомнений, препятствий. А в ответ лишь звонкое невыносимое молчание. Как оно может быть звонким? Оно же пустота… В прочем, то же самое можно сказать и про тревогу Пака. Как она может быть чем-то серьёзным? Она же пустота. — Хва-я, тебе не о чем беспокоиться, когда я рядом, — рука поверх чужой ложится, гладит, Сан приближается вкрадчиво, медленно совсем, словно изящный, но до жути хитрый кот. Тыльную сторону ладони к губам прикладывает, целует и приятный аромат вдыхает с особым наслаждением. — Расслабься. Если и нас заметят, то что с того, м? Ты такой популярный, что никто не захочет верить в эту чушь, это замнут, забудут, это останется слухами. А наша любовь останется пока что между нами. — И сколько же продлится твоё «пока что», м? — усмешка красит эти пухлые алые губы. А ещё больше их украшают влажные, короткие поцелуи, не дающие желанного в полной мере. Это всё заместо ответа. Мычание низкое и довольное, собирающее помаду, убирающее помаду… Чхве не собирается пересаживаться, сам ближе тянет, аккуратно, руки подавая, позволяя за них ухватиться. Истинный джентльмен. Глаза прикрывает на мгновение и бёдра оглаживает, себе на колени пристраивает, в улыбке блаженной расплываясь, с прищуром смотря на своего горячо обожаемого Пака. — Совсем недолго. Видя тебя, сдерживаться крайне трудно, — шёпот, тяжёлое дыхание около уха, поцелуи повсюду. Он любит ласкать, много-много нежностей сыпать, внезапно сменяя всё на что-то совершенно убивающее весь здравый смысл. Смуглую кожу прикусывает слабо, языком ведёт по шее, невообразимые узоры вырисовывая. — О боже, извини… Сонхва вопросительно мычит, обеспокоенный взгляд опускает. И спросить ничего не может, как вздрагивает, в жаркой пелене возбуждения и других смешанных чувств тонет, ведь… Ведь Сан нарушает их самый главный и строгий запрет, оставляя на девственно чистой шее пару отметин. И ещё, ещё и ещё… И продолжает, совсем не жалея это воплощение нежности, что так и сжимает ему плечи цепкими пальцами, издаёт тихие стоны вперемешку с недовольным мычанием и скулежом. Когда крепкие руки сжимают бёдра, а пухлые губы мастерски оставляют множество частиц, лепестков алых роз, что позже расцветут во всей красе на медовой коже, придадут некое открытие их общей тайне, покажут принадлежность кому-то, чью-то ревнивость. В такие моменты трудно возражать, под напором настойчивого парня, тая и дрожа заметно, не находя себе места. Зачем искать? Его место здесь, на коленях стилиста. Нет, Сонхва никогда не смущал статус этого парня, рост или то, что у него талия уже. Его ничего не смущает в нём. Абсолютно ничего. Потому и он игриво пальцами в волосы впутывается, придвигается ближе и голову назад запрокидывает, каждым миллиметром ощущая, как Сан сбито дышит и влажно целует, как Сан губами ведёт ниже, к ключицам. Кусает хищно. И шёлковую тёмную рубашку стянуть пытается, кажется, вовсе забывая о существовании застёгнутых пуговиц. Это вызывает довольную, беззаботную усмешку, прикусывание указательного пальца и последующую помощь. Сам расстёгивает, одну за другой, практически теряя нить своего пути из-за жадных поцелуев на груди, безумного шёпота, что так и впивается в самые недры сознания, отпечатывается чётко и горячо в сознании, памяти. Сонхва знает, что шедеврален. Знает, что Чхве боготворит его. Каждый миллиметр стройного тела, каждую секунду звучания приятного голоса, каждый мимолётный и случайный взгляд, каждую мягкую, но не всегда искреннюю улыбку. Каждое изящное движение наедине и каждый элегантный жест на людях. Любит в нём всё. И не скрывает, громко, не стесняясь, одаривая комплиментами, рубашку с плеч спуская. — Моя драгоценность, тебе просто нельзя беспокоиться о таких глупостях, знаешь же? — успокаивает, нежными прикосновениями проходится везде, спускаясь к штанам чужим, мучаясь с ремнём, теряя терпение довольно быстро. — Лучше думай о том, как будешь срывать свой ангельский голосок на мне, а позже оправдываться перед режиссёром. Что скажешь? Приболел? Или, боже, простите, у Чхве такой хороший член, что я просто теряю дар речи. Эта наглая ухмылка, хлёсткий и точный удар по ягодице. Точно остался бы алый след ладони на сладкой, карамельной коже. Если бы не явно лишние слои ткани. А Пак решает очень зло поиграть с самим собой. Медленно откидывает голову назад, глаза прикрывая, лишь из-под подрагивающих пышных ресниц последние секунды видя макушку жадного, до потери сознания дикого парня. Он желает внести нечто новое и удивительное в таинственный мир ощущений, эмоций и постижений чего-то невероятного. Прикосновения сухими горячими губами, хриплый низкий шёпот, шершавые пальцы на оголённом теле. Всё путает одной нитью, чей конец ведёт к тихим, бесконечным, невесомым стонам, они то и дело рвутся с искусанных уст, не давая покоя, не давая спокойно и размеренно дышать. — Нравится? — неожиданное раздаётся в опасной близости с такой грязной и алой шеей. — Ну же скажи, как сильно хочешь мои пальцы в себе… Или ты предпочитаешь напряжённо трахать себя пальцами в своей гримёрной, представляя позади меня. Жгучее напряжение и обжигающий жар витают в раскалённой до предела атмосфере, собираются где-то в низу живота, заставляя изогнуться, так нагло попытаться отстраниться от нужного и чертовски хорошего Чхве, залепетать невнятно, едва слышно, за волосы хватая и отстраняя от себя: — Нет, я такого не делал… — самому стыдно становится от этих слов. Лжёт и не краснеет. Руки устраивает на подлокотниках кресла, сжимает крепко, на коленях ёрзает. — Но с удовольствием попробую. Сонхва сущий дьявол в постели, ненасытная сучка, что развязно стонет, кричит во всё горло и просит ещё, ещё и ещё. Ему так хорошо. Мир вверх дном переворачивается, стоит оказаться на светло-серых простынях, стоит впервые за всю ночь проронить хрустальную слезу. Любит сзади, грубо, чтобы Сан не жалел силы, хватал за волосы и вдалбливал в кровать до скрипа. Любит стоя, быстро и резко, чтобы Сан вдавливал в стену, в любую поверхность поблизости, наклонял вперёд и наслаждался видами, что открываются только ему. Он жаден до касаний, поцелуев, до таких пошлостей шёпотом на ухо, что аж скулы сводит. Он жаден до всего и не скрывает этого. И получает всего предостаточно. Но сейчас эта сторона не раскрывается, из-за занавеса хвост чёрта проглядывает мельком и испаряется. Сегодня определённо всем руководит его любимый Чхве Сан. Который на руки поднимает, решает, что кресло… Явно не сейчас ждёт их. Идеальным местом будет идеально заправленная постель. Сладкий и сонный Хва так старался… И сам же сминает покрывало, хватается за него и выгибается, на живот переворачиваясь и получая парочку звонких ударов, что приходятся прямиком по бёдрам нетронутым. Поджимает губы, жмурит глаза, пока не вскрикивает от резкого треска позади. Никто разрешения не давал… Но отныне дорогое нижнее бельё — ненужная порванная тряпка, что летит на пол. Лучшие бренды мира щедро дарят актёру столь интимные вещи… А его стилист столь интимно их рвёт и выбрасывает, позже задаривая вдвойне. И страсть ни на секунду не угасает. Не гаснет, когда младший лубрикант ищет, мучительно неторопливо выдавливая на пальцы, позволяя к ним привыкать. И загорается пуще прежнего, когда уже три тонут внутри, растягивая хорошо, их разводят на манер ножниц, нежные стеночки лаская, давя на них нарочито, а после ускоряясь. Хочется послушать, как хлюпает смазка. Хочется послушать, как всхлипывает Сонхва. Как подмахивает бёдрами, насаживаясь самостоятельно, как дрожа и руки назад заводя, ягодицы раздвигая, придерживая. И Сан ни на секунду не утихает. Хвалит так грязно и развратно, усмехаясь, оставляя множество поцелуев там, где явно нельзя, там же и новые шлепки и удары хлёсткие размазывая, оставляя за собой яркие следы ладоней. Он метит, как хочет. Боже. Он делает, что хочет. Растяжку растягивает сладко, тягуче, мучает с неким садистким удовольствием, в один чудный момент вынимая пальцы, лишая какой-либо заполненности. Долго не давая необходимого. Долго слушая мольбу и просьбы поскорее трахнуть, войти глубоко и взять грубо, перестать так лапать… Сонхва сам не знает, чего хочет, чего просит. Шепчет всё, что взбредёт в бедную перевозбуждённую голову, пытаясь приподняться, посмотреть на Чхве через плечо. А тот за волосы опускает обратно, за ухом целует, где-то сзади кусает, вжимает в кровать, думает, стоит ли менять позу. Ещё как стоит. Отныне Пак смотрит ему прямиком в глаза, плечи оглаживает, в сторону отворачивается, со стонами возится. Ноги в коленях сгибает, невольно собирает ткань ими, сминает. И его под коленом хватают, хватают под вторым, губы скорее находят своими… И поцелуй глубокий вновь расплывается тянучей магмой в низу живота, жгучее пламя истинного желания возрождая. Сан имитирует толчки специально, дразнится. Джинсой по оголённой коже. Дрожью по всему телу. Отстраняется, выпрямляется, показательно чужие ноги на своих плечах устраивая, придерживая. Пока их обладатель тянется к его ширинке, одной рукой неуклюже и нетерпеливо дёргая замок вниз рывком, расстёгивая пуговицу, приспуская ненужные штаны и мигом хватаясь за разгорячённую плоть. Сжимает сквозь тонкий слой ткани, смотрит сквозь плотную пелену, закусывая нижнюю губу. Чхве ему помогает, сам стягивает нижнее бельё, вздыхая от облегчения. В этих джинсах пиздецки тесно, когда Пак Сонхва рядом. И подрагивающей ладонью себя касается, смущая её владельца до алых щёк и уведённого взгляда в сторону. — Блять, чего ты ждёшь? — вот и нотки первых капризов. Нетерпеливость. Учащённое дыхание. Влажные губы… Он постоянно их кусает, облизывает. Брови сводит вместе. А рукой обхватывает возбуждение, по всей длине проходится, на второй едва держится. — Сан… Кроме этого чудесного и короткого слова будет произнесено ровно ничего. Об этом Сан, собственно, и позаботится. Он вязкую жидкость выдавливает возлюбленному на промежность, на свою руку, с ухмылкой смазывает обильно себя. Входит постепенно, неторопливо, позволяя привыкнуть. Ждёт долго, нависает над влажным разгорячённым телом, что так нуждается в разрядке, в удовольствии, нетерпеливо сжимая ткань по обе стороны от головы парня, дыша рвано. Склоняется к шее и целует, целует мокро, несдержанно. Разум кипит, мысли тяжелеют, расстворяясь от похоти и повышенной температуры. В помещении. В голове. С шёлком играется, носом в плечо возлюбленному утыкается, вдыхая приятный, но уже слабый аромат парфюма. Внутри чересчур тесно, влажно, горячо до закатывающихся глаз. Чхве держаться больше не может, делает первый толчок, словно на пробу, смакует каждый миллиметр старшего, каждую секунду нахождения в нём. А тот стонет, хватается за уже широкие плечи. Сан только начал качаться, а его параметры… Хочется плакать от нависшей над ним тени, хочется плакать от члена, что так глубоко в нём. Так хорошо, чёрт возьми… Пиздецки хорошо. Ухоженные длинные ногти, словно когти хищника, в смуглую кожу впиваются, белоснежные полосы за собой оставляют, что позже алеют, расцветают смесью красы и боли, шипения и стона тихого, удивлённого. Это неожиданно, но месть должна подаваться холодной, внезапной и сладкой. Толчки усиляются, темп ускоряется. Шея Пака отныне усыпана яркими засосами, спина Чхве — царапинами длинными, короткими, разными. Любезно обмениваются отметинами, стонами и резкими грязными комплиментами, в единое целое сливаются. Сонхва прижимается, другой же ближе наклоняется и не думает более о какой-либо жалости. Тем более о любых синонимах к наречию «медленно». Он до скрипа кровати и надсадных криков разгоняется, размашисто толкается настолько, что в спальне тонут звонкие шлепки тела о тело, просьбы, жалкие подобия этого ненужного «помягче». Словно кадры на плёнке, сошедшей с ума, всё становится быстрее, сумбурно сменяется. Грудь судорожно вздымается, шею охватывает приятная, дурманящая боль, ощущение следов зубов на нежной коже, руки, двигаясь отдельно от затуманенного, полностью потерянного разума, царапают, красками по холсту царапины расходятся на спине, глубокие, не очень, сильные и нет… Великолепный. Прелесть. Грязная сучка. Блять… Море, цунами удовольствия и чего-то невероятно некультурного… Всё это прерывается противной мелодией телефона, вибрацией где-то на тумбочке. Пак тянется к прикроватной тумбочке, посмотреть, кто, чьё имя высвечивается так не вовремя. За запястье хватают, целуют смазанно и обратно на измученную их любовью кровать бросают грубо, развязно. — Нет, Сонхва, сейчас только я. Только я перед тобой, только твой любимый Сан-и, — в самое ухо шепчет на грани, голос ломается на шипение и рычание одновременно, на что-то совершенно близкое к самым мокрым и запретным фантазиям, от которых голова кругом идёт. Сейчас это не Сан-и, это просто… — Боже мой, — между стонами вырывается. Парень ими давится, дышать не успевает, отдохнуть тоже, как вновь и вновь горло разрывают крики, всевозможные ругательства и почти что молитвы этому грёбанному Чхве Сану. Он трахается как бог, определённо. Так умело доводит до такого состояния, позволяя себе всё, что только вздумается. Наглый, властный. Ему нравится. Ему всё нравится. Мелодия затихает. А Сонхва достигает самой вершины наслаждения с пронзительным выстаныванием имени виновника. Глаза закатываются, по всему телу — дрожь, крупная, словно ледяные капли дождя, ливня, в низу живота весь жар и что-то болезненно тянущее и приятное в одно собирается и разом взрывается, фейерверками, невесомостью, даруя облегчение, тяжёлый вздох и звенящую пустоту в голове, отсутствие мыслей. Белёсые капли на животе, на чужом, они на рубашку стекают, пачкают, кажется, абсолютно всё вокруг… А Чхве не останавливается, выдавливает стоны и остатки каких-либо сил из своего возлюбленного, сам за собственным блаженством гонится, ускоряясь до предела. И за пару толчков желанного достигает, низко и коротко простанывая, сжимая и так мятую ткань до побеления костяшек, запястье до покраснения. В ушах оглушающе звенит, словно с обеих сторон громкие колокола. Пак едва дышит, задыхается, честно стараясь отойти от столь бурного оргазма, от произошедшего… Он укрыться пытается, наплевав на чистоту. Хоть и спустя пять минут отдыха вновь начнёт возмущаться по поводу и без. А Чхве выходит медленно, дразнясь, не даёт укрыться, улыбается котом хитрым, хихикая. — Это был лучший секс в моей жизни, — в висок целует, садится на краю кровати, где-то рядом, позволяя тому ноги закинуть на свои слегка покрасневшие колени, а себе уже и позволяя огладить осторожно, сжать. И это льстит. Это грязная лесть, ведь каждый их секс — лучший в жизни обоих.