Skulptur
Он помнил, что не всегда был одинок.
Однако ещё он не знал этого.
Карл был самым обыкновенным человеком, если начинать издалека. Обыкновенная семья модели «папа-мама-сын», обыкновенное окружение. Довольно обычный, не самый разговорчивый ребёнок, выдумавший себе младшего брата, а затем, как могло показаться, позабывший о нём.
Если бы не ночи, не сны, он продолжал бы быть самым обыкновенным одиноким человеком, пусть и ваяющим скульптуры в свободное время – пожалуй, то могло показаться единственной его странностью для обыкновенного стороннего наблюдателя.
По ночам же он всегда видел один и тот же пейзаж: он стоит среди чёрной травы, и на тёмно-голубом небе рассыпаны сверкающие звёзды-бриллианты, а затмевает их алая луна, а в конце её сотканной из света дороги, по которой он тут же пускался в бег, стояла фигура, чьи очертания всегда ускользали из его рук, его разума. Он хватался за неё, валил на чёрную траву, смеялся в радости воссоединения и ласкал холодную и бледную, как алебастр, но живую кожу, а на лице было выточено настолько же живое выражение, как у него самого. Таинственный незнакомец был, словно ожившая статуя Галатея, словно улизнувший с небес ангел, и Карл не мог налюбоваться посетителем своего сна, покрывая его лицо, слёзы, плечи розами поцелуев. В высокой чёрной траве не всегда удавалось понять, когда закончится эта сладкая нега; однако Карл брал его, возжелавши отдать при встрече всего себя, называл
своим на века, забывая даже собственное имя, пока во сне с его губ срывались глухие, жалобные стоны, а слёзы не желали оставаться внутри.
Но потом алая луна неизменно уходила, уступая место восходящему белому солнцу, и Карл просыпался в своей постели, вспоминая, кто он такой. Забывая, кого он так рьяно нежил среди своего сна, что приходилось бежать в душ.
Он не помнил, что его посетитель ему вовсе не незнакомец; не помнил, как вил своему малышу гнёздышки и успокаивал его по ночам одним своим присутствием – такой же холодный, белый силуэт пока ещё бескрылого ребёнка.
Он вставал, шёл на работу, ваял, ложился спать, вновь вспоминая о том, кто у него есть, и забываясь в таком естественном действе. Вставал и срывался в плаче, что у него когда-то было то, что теперь отняли. Вставал и пытался набросать эти милые черты на бумагу, чтобы воссоздать их в бесплодной попытке унять вой одинокого сердца где-то внутри, которое так страстно желает, чтобы рядом с ним билась его родная реплика, чтобы он мог прижаться к хотя бы к этому холодному и белому, однако неживому камню.
Но то не получалось. Всегда всё шло иначе: не было похоже, не казалось верным.
Тогда он с радостью согласился перейти на ночные смены – вдруг такие сны прекратятся. Однако теперь он почти не видел солнца: засыпал на рассвете жёлтом, просыпался на рассвете белом. Изнутри Карл чувствовал себя всё хуже и хуже – он не мог понять, отчего же вообще так хочет этого вероятно несуществующего человека. Ещё хуже становилось, если он пытался заводить отношения – тогда он не мог перебороть себя и тихо сжимал в постели собственную грудь, чтобы вырвать наконец это бьющееся сердце, так стремящееся к чему-то; за это он тоже винил себя, потому что не хотел, чтобы его тайный ночной встречный пошёл за ним.
Он не любил его.
Слишком мало в этом слове чувства.
Он был его.
С самого первого вздоха Карл уже принадлежал ему, даже если он тогда ещё не родился, и даже до этого, верно, этот встречный был рядом – настолько, что души их срослись телами и стали одной-единственной, но разлитой по двум сосудам, что даже сейчас, однако, желали сообщиться.
А на небе Карла сверкала в смехе звезда, потрясая его пополам, всё билась и билась, и стремилась стать путеводной. Может, её с Земли и не увидеть, однако не глазами он её видел, непокорную звезду эту, а тем самым алым, кровоточащим сердцем, к которому тянутся розовые кусты и холодные руки ожившего каменного ангела.
И затем он наконец поймал тот облик, которого так желал, и сантиметр за сантиметром отбивал у грубой глыбы утончённые черты любовника из сна. Себя самого он не жалел, с нежностью вычерчивая узор каменного тела. Он пал ниц перед идолом сотворённым, ведь знал, что если Бог забрал у него то, что по праву самой души принадлежит ему, то он отпустит ему эту маленькую слабость.
Его прекрасное утешение!.. он цеплялся за него, как утопающий в море ухватывается за обломок корабля. И точно также помощи ему не от кого ждать, Карл это знает. Потому что никто не сумеет понять, чего он так возжелал.
Оно безмолвно и печально, и настолько же холодно и бело – вот только жизни в нём нет совсем. Оно не льёт слёзы радости, когда Карл вкладывает его руки в свои, оно не обратит на него пустой взгляд вечно опечаленного лица, оно не придвинется ближе к нему, когда он проводит губами по своему идолу, чтобы сгореть в нём – в комете, сражающей его мир, чтобы затем они вместе построили новый из пепла сгоревшего времени, так безбожно утраченного ими двоими.
Однажды приходит отец, разбивает одинокую скульптуру. Разумом Карл понимает: он не со зла, у него должна быть причина, но может только упасть, прижав какой-то обломок к себе и подняв на отца полный мольбы взгляд. Идол свергнут и выброшен в мусорную корзину, но сердце всё ещё требует его холодного присутствия – может, даже живого.
Карл встаёт у окна. Ночь. Звезда печально посмеивается, когда он шепчет ей:
– Я ненавижу тебя. Когда ты уже принесёшь счастье?
Rosen
Он помнил, что когда-то не был один.
Вот только вдобавок не догадывался об этом.
Крис во многом был необыкновенен: начиная с того, что он был Дрогендманном и знал об этом, и заканчивая тем, что он был ангелом в почти что самом прямом смысле этого слова; впрочем, они вовсе не такие, какими их изображают фрески в монастырях – то светлые вампиры с кожистыми крыльями, которых охально окрестили бы демонами.
Однако как только он засыпал, всё становилось необыкновенным иначе. Посреди чёрного, пустого, холодного космоса сияющие тропы голубых звёзд неизменно вели его к саду алых роз. Когда-то, когда ему только начал сниться этот сон, он долго бродил по нему среди бордовых колючих лоз с яркими пятнами цветов, совершенно не стесняясь того, что очутился здесь нагим – никого ведь здесь не было, так?..
А затем над ним пролетела алая горящая комета; от одного её вида на душе у Криса потеплело, чего совсем никогда не случалось, ведь в его грудной клетке кровоточило одно холодное сердце. То был хозяин сада, облачённый в алую кровь и цветущие стебли роз, и позади него горел алый пожар двух крыльев, сотканных из самого света; от их огня в волосах этой кометы бликами играло золото. Крис застыл, поражённый видом незнакомца; тот улыбнулся и почти в миг очутился рядом, прижимая его к себе и покрывая тело поцелуями. В его руках он узнал руки скульптора – тёплые, что могут обработать жёсткую глину и создать малый шедевр; но под этим чёрным небом с кружащими звёздами, в саду, где вокруг одни розы, он чувствовал тепло этих рук на себе, как будто сам оказался требующим обработки гипсом, настолько хрупким и нежным, что разобьётся от единственного неосторожного движения – так аккуратно бегали по нему огни этих пальцев. Крис так и рвался назвать комету
своим на века, возжелал, чтобы огонь её стал ещё ближе, и его ледяное тело сгорело в нём, и стать единым миром – сгореть вместе в атмосфере Земли, чтобы люди увидели ярко-алую вспышку единой кометы сегодняшней ночью; горящий незнакомец, как доброе божество, исполняет желание, целиком накрывая его могучим огненным станом, укрывая как алыми крыльями, так и делясь нарядом, раздвигая наконец его ноги и овладевая ожившим изваянием изо льда. Теперь жар незнакомца не только окутывал его снаружи – огонь горел внутри него самого, сжигая воспоминания о самой его жизни.
А затем воссияло белое солнце, вытолкнувшее его из чудесного сна обратно, что ему пришлось вспомнить себя. Крис не решился беспокоить своего дядю, Сомнуса, рассказами об этом сне, как и обо всех последующих. Он только начал выращивать алые розы в одном отдалённом уголке сада, вспоминая согревающий огонь среди подобных им цветов.
Он пытался запомнить то, что ему необходимо узнать имя своей кометы, вот только забывал об этом под его шёпот во тьме, что он найдёт его, брошенного, одинокого и беззащитного, удержит и поведёт – что он всегда будет рядом и облачит его огненными розами. Теперь это был Крис, кто прилетал прямиком в пламенные объятия кометы, которая выцеловывала его слёзы от невозможности сохранить их близость, превращая их в голубые розы, которых всё больше и больше становилось посреди её сада.
И вот он лежит среди роз, одинокий и беззащитный, лишь шипы их могут послужить хоть каким-то укрытием. Каждый раз, когда он заходит в свой маленький сад, он целует каждый цветок, шепча ему приятные слова – потому что вдруг их услышит его огненный любовник? Тогда он сможет понять, что им нужно начать искать друг друга, сможет услышать его имя и повторять его во сне, взывая к тому, чтобы сам Крис узнал имя своего ночного полюбовника.
Ведь сейчас, как некогда золотистые волосы Криса покрылись серебром так рано, ему очень необходима тёплая опора. Сам он лёгок и неустойчив – только и может, что ждать, как расцветёт очередной цветок, заботясь о каждом отдельном растении.
И однажды под хохот дальней звезды распускается голубой бутон, словно очищенная его слеза. Крис шепчет странному цветку:
– Где же ты, моя полуночная комета?
Wir sind heut Nacht ein Komet
Они встретились случайно, несмотря на то, что все случайности предусмотрены звездой, посмеивающейся за горизонтом событий.
Встреча произошла так внезапно, что между ними словно ударила молния. Люди назвали бы это «влюбились с первого взгляда», потому что они, разумеется, не могли знать, сколько раз эти двое виделись во снах; что у них было предостаточно времени полюбить друг друга не только поэтому – ещё и от того, что какое-то время у них действительно был шанс не разлучаться на такое долгое время и пробыть вместе именно всю жизнь.
Они снова были сведены судьбой очень поздно: Карлу сорок, а Крису тридцать четыре, ровно шесть лет разницы, а единственный сон всё также мучит в своей дальности от них обоих. Оба начали бояться этой встречи, ведомые слепым страхом того, что попросту не поймут, не узнают того, кого так сильно желали; не захотят уже этого горчившего счастья. И всё же они увиделись. Поскольку у их звезды свои планы.
Такая клишированная встреча в парке, неверие в глазах напротив, схема «искра-буря-безумие», и вот они заключают друг друга в наикрепчайшие объятия, и неважно, кто именно говорит следующие слова:
– Это ты?
– Да, это я. А… ты?
– И я тоже.
От пьянящего счастья воссоединения они едва помнят, куда направлялись, как добрались до квартирки Карла в одиннадцатом доме, но нельзя винить их в том, что они так спешно побросали свои дела, чтобы урвать немного времени друг с другом.
Потому что их сдвоенное сердце наконец-то забилось.
