Фотоискусство

Саша барахольщик. Самый настоящий собиратель абсолютно бесполезных, по Мишиному мнению, вещей. Москва вот, например, за имущество никогда не цеплялся. Раньше счастьем было иметь печь в избе, чтобы зимой хоть немного спастись от холода. Да лук со стрелами, на случай, если придется отбиваться от особо опасных врагов. Чуть позже, Московскому подумалось, что лишние предметы в кабинете будут отвлекать от работы — такой позиции Михаил Юрьевич придерживается и по сей день. Минимализм и чистота помогали лишний раз не забивать и без того загруженную голову столицы, сохранять ясный ум. Но если не пиздеть хотя бы самому себе — методы эти никак не работали. Последнее время мыслей стало настолько много, что Мише казалось, будто он думает за всех москвичей одновременно. «Порядок на столе — порядок в голове». Ну если так рассуждать, Москва скоро всю квартиру выкинет. У Петербурга с детства были свои покои. На полочках в его комнате стояли любимые солдатики и различные книги (обычно это были французские романы), а у окна всегда располагалась пара комнатных растений. Позже, в кабинете столицы Российской империи стали висеть карты, на столиках стоять дорогие статуэтки, шкатулки и множество других приятных безделушек. В двадцатом веке атмосфера в доме волновала Александра не так сильно, как наличие этого дома в принципе. После войны его квартира была разрушена. Под «домом» Саша подразумевал не только своё место обитания после переезда из Зимнего дворца, фактически его домом был весь Петербург. Но лёжа на реабилитации после блокады, наблюдая за тем, как люди восстанавливают всё, что было побито и уничтожено, казалось, что где-то в груди кто-то по кусочкам склеивал разбитую душу, если у городов она вообще есть. Всё что уцелело, Саша перевез в новую квартиру на Невском. Каждая мелочь, каждое старое письмо — всё представляло из себя определённую ценность в жизни Александра. Не то, чтобы Петербург зацикливался на прошлом, но он уважал его и свой опыт, с трепетом вспоминая ушедшее время. Может быть поэтому он так ценил винтажный интерьер, скупал разные картины прошлых эпох, антикварные предметы и обставлял ими своё жилище. Итак, Зимний дворец уже стал музеем, таким темпом из квартиры Питера тоже скоро можно будет открывать музей. — Что ты делаешь? — Миша наблюдал за тем как Петербург перебирает полки в маленькой комнатке, похожей на чулан. Интересно, что Москва до этого и не знал о существовании данного пространства для барахла. С другой стороны, и в планировку Сашиного дома он не особо углублялся, перед тем как завести его сюда после блокады. Возможно её Саша соорудил недавно. Современная выдвижная дверь почти полностью сливалась со стеной, так что кажется, будто хозяин дома не особо хотел показывать эту комнату гостям. — Подожди, — Саша обратил внимание на небольшую красную коробку, перевязанную бичевкой. Пыльная, в некоторых местах немного поцарапана. Кажется лежит там уже не один год, а то и десятилетие, — Хотел кое-что найти… Саша около минуты пялился на коробку в руках, будто пытаясь вспомнить что там вообще лежит, затем потянул за один конец бантика, получив доступ к содержимому. — Давай сядем, — Саша даже не закрыл дверь, сразу направляясь к дивану, на котором можно было разложить всё содержимое. Удивляло, что Москва смотрел на коробку так же заинтересованно, будто ему было дело до маленьких пыльных безделушек. Но Мишу скорее забавлял процесс питерской ностальгии, за которым изредка имелась возможность понаблюдать. К тому же, их общие воспоминания часто открывали тему для откровений. Казалось бы, что нового они могут друг другу рассказать? Но когда Петербург наконец начал доставать какие-то листы, старые письма, Михаил отчётливо видел дату на них, и понимал: Саша ему рассказать может ещё многое. — «1996 год, Екатеринбург…»? — случайное письмо было небрежно покручено в руках Москвы и благополучно отобрано Питером. — Да, он писал мне почти год, — Саша говорил немного заторможенно, одновременно пытаясь прочитать надписи на остальных конвертах, –…пока не решил приехать сам. Чтож, зато теперь Москва знает, что если бы он решил последовать примеру Екатеринбурга в 90-х, вместо того чтобы навестить Питер лично, возможно так бы и не дописался. Саша взял в руки один пустой конверт, без надписей, марок. Просто белая бумага, пожелтевшая от времени. Удовлетворенно хмыкнув, Романов вскрыл конверт демонстрируя небольшую чёрно-белую фотографию. — Ахуеть, — Саша даже не скривился от столь яркой реакции. Он тоже был удивлён, когда недавно нашёл их общую фотографию, кажется, конца 50-х годов. Удивился не тому, что она вообще существует, а тому, что он до сих пор её не сжёг к чертовой матери: Ленинград сидел на простом стуле из темного дерева, сложив руки на коленях перед собой. Взгляд был обманчиво спокойным, но казался несколько опустошенным. Хотя реабилитация после блокады прошла, Шура всё равно выглядел недостаточно окрепшим и очень худым. Особенно рядом с Москвой, стоявшим чуть позади стула. Он положил одну руку на её спинку, а вторую убрал за спину, как-то показушно вытянувшись по струнке. Красные глаза смотрели строго, в камеру, губы были плотно сжаты. И ни у одного из них не проскальзывало даже намека на улыбку. — Так вот, у нас больше нет фотографий, — Саша с такой тихой грустью произнёс это, будто сей факт был страшнее распроданных билетов на «Лебединое озеро» и подгоревших пышек — ну вообщем проблема вселенского масштаба. — А нам прям они очень нужны? — Миша скептически приподнял бровь и скрестил руки на груди, всем видом показывая своё отношение к зарождающейся идее Питера. Наверное, Москва всё-таки понимал в чём дело. Когда в девятнадцатом веке в науку ворвались аппараты, помогающие создать фотографическое изображение, народ провозгласил фотографию искусством. Открывались фотоателье, появились различные техники для получения снимка, начали своё развитие многие специалисты, которых позже провозгласили фотографами. Николай Александрович очень любил фоткаться. Сашу часто звали на общий снимок, но Питер отказывался. Ну во-первых, когда ты валяешься в отключке после расстрела рабочих, как-то настроение немного не то, чтобы кривляться перед камерой. А во-вторых, не очень хотелось валяться в отключке вместе с Романовыми, когда кто-то в очередной раз покуситься на их жизнь. Собственно так и произошло потом. Возможно Сашу спасло только то, что о его прямой связи с династией особо старались не распространяться. А возможно спасло отсутствие его на общих фотках с императором. И вот, в двадцатом веке, они с Москвой сделали фото. Запечатлели маленькое мгновение времени. Времени того периода, который хотелось забыть как страшный сон. Скорее всего, это было даже не по инициативе Ленинграда. Возможно, крутой фотограф приехал издалека, а оставлять профи без работы ну никак было нельзя. А может, для столиц тот день был важной датой, которую так хотел запомнить Москва, и которую по иронии потом благополучно забыл. Ну не суть. — Не то чтобы нужны, — у городов тоже были воспоминания. Но в отличие от людей, они не привыкли пытаться сохранить столько моментов и событий в изображения. Не у одного телефона бы не хватило памяти на количество событий в бессмертной жизни воплощений, если бы те пытались всё запечатлеть. Но такую хуйню прямиком из двадцатого века, нужно было менять на что-то более позитивное, — Давай просто переделаем это фото. А Миша согласился, даже как-то слишком просто. Только когда он достал телефон, поставив его на ближайшую опору и встал рядом, Питер понял почему именно просто. — Ты решил не заморачиваться? — Саша прищурился и увидел как камера отсчитывала таймер до фотографии, — Я надеялся мы пойдём в студию, к фотографу. — Мы сами себе фотографы, — слишком самодовольно произнёс Москва, скрестив руки на груди в позе а-ля «крутой». Три, два, один — Саша первый подходит посмотреть, что получилось. Мишина галерея была почти вся в фотографиях каких-то документов, важных бумаг (чеки из «вкусно и точка» тоже считаются важной бумагой). Изредка проскальзывали фотографии с депутатами, скорее всего сохраненные из прессы. А, ну и фотки в зеркале. Саша обычно фотографировал то, что считалось приятным его внутреннему эстетику, ну то есть себя в первую очередь. Ещё фоткал Петербург, а потом опять себя — чтобы точно лишний раз убедиться в своей привлекательности. Люди ещё не создали такую вещь, которая хотя-бы попыталась покуситься на самооценку Москвы и Петербурга. Пожалуй…разве что фронталка новейшего айфона могла бы претендовать на исключение из этого правила. — Ну прям модели, — прыснул Московский, смотря на совершенно далекое от эстетики изображение. Саша тоже считал, что фото уебское. Но это не мешало ему внимательно разглядывать Мишу, стоящего в совершенно глупой позе на фоне питерской кухни, в домашней одежде, с синяками под глазами — даже так, всё равно был прекрасен. Нет, всё-таки в битве между фронтальной камерой и их самооценкой, их самооценка всё равно побеждает. — Ну раз модели, могу распечатать это фото, повесить на стену и пригласить в гости Казань, — Питер усмехнулся и скосил взгляд на Москву. — Ты шутишь? Она ещё лет пятьдесят будет угарать надо мной. — А я говорил, что нужно идти к фотографу, — Саша снова перевёл взгляд в экран, рассматривая, а затем шумно вздохнул, устало потерев переносицу. Миша не согласится идти в студию, и Саша может его понять. Москве делать больше нечего, как тратить свой выходной на то, чтобы просто сфоткаться? Вряд ли. — Позируешь как мужчина за сорок, — снова усмехается Петербург, нажимая на кнопку «удалить» под их единственной общей фотографией. В конце концов, они оба не против. — Оу, спасибо, — Миша улыбнулся, пригладив свою заспанную шедевро-укладку, — Я думал как за восемьсот семьдесят шесть. У них было пару совместных видео, в самых невероятных позах, которые лежат где-то в приватной папке. Но это немного не те позы, в которых Саше хотелось бы их запечатлеть. То есть в таких позах надо трахаться, а не фоткаться. — Держи, — Петербург снова вздохнул и отдал телефон Москве, — И из «недавно удалённых» удали.

***

Рубашки начали неприятно липнуть к коже, создавая ощутимый дискомфорт. В такую жару Петербург предпочитает сидеть дома под кондиционером, а не быть вызванным в администрацию, за подписанием каких-то идиотских бумаг и согласованием реконструкции какого-то там пляжа. Тем более, в день когда он сам должен быть на пляже — в свой выходной. — Как же душно, — Миша, идущий чуть позади только хмыкнул, считая погоду не душнее самого Питера. В Москве летом и жарче бывает. Единственное, как он мог облегчить жизнь Саше — забрать и понести его пиджак, чтобы Его Высочество жаловалось чуть меньше. — Напомни, почему нас вызвали? — вызвали конечно не «их», а только Питер. Но как же Миша мог отправить своего драгоценного любовника дорабатывать, а самому остаться дома, поедая приготовленное Сашей мороженое. Когда он едет на выходных в Петербург, он едет именно к Саше, где бы тот не находился. — Потому что у кого-то горят сроки, а Беглов на этой почве, придумывает для меня самые изощренные пытки, — будучи раздраженным, Саша дышал ещё тяжелее. Слишком тяжело переносит жару. Они шли медленнее. Из укладок выбились некоторые пряди, две верхние пуговицы рубашки Саша давно расстегнул. Выглядела эта картина очень небрежно, но неожиданно правильно. Запыхавшийся, утомимый жарой Петербург всё также выглядел очень привлекательно, хотя Мише и было искренне его жаль. — Здравствуйте! — молодой парень подбежал к ним быстрым шагом, — Извините, можно Вас сфотографировать? — он покрутил в руках камеру, демонстрируя её наличие, — Я фотограф, на улице людей фоткаю. Вы здорово выглядите. Пока поджаренный мозг Питера пытался обработать выданную ему информацию, Москва уже дал ответ: — Да, давайте, — и улыбнулся своими белыми зубками. Обрадованный фотограф слегка отошёл, начиная подбирать ракурс. — Подожди, не стоит, — Саша нахмурил брови и отрицательно покачал головой. — Почему? Ты же хотел сфоткаться. — Но не в таком виде же! Кто-то наверху определённо услышал Сашины молитвы раз прямо на них подул легкий ветер. Не желая упускать момент, Петербург подставил лицо навстречу прохладному воздуху, позволяя ему окончательно выбить оставшиеся пряди из причёски, и удовлетворенно прикрыл глаза. Миша подошёл сбоку и аккуратно приобнял Сашу за плечо. Без пошлости, каких-то намеков, простое объятие. — Ты в любом виде прекрасен, — о, Москва умеет быть романтиком. Пусть редко, но возможно именно поэтому такие слова производят на Питер особый эффект, — Улыбнись. И Саша посмотрел в камеру, немного смущённо улыбнувшись, позволяя фотографу наконец сделать свою работу. Фотографии получились странными, но Саша всё равно распечатал одну из них. Ту, которая ему больше всего понравилась. Не было в ней какой-то эстетики, пафоса, который так нравился Питеру, красивого фона. И поза у Миши опять была глупой — одной рукой, на предплечье которой, судя по всему были навешаны их пиджаки, он обнимал Сашу, а второй показывал пальцами «V», как будто позировал для простого селфи. Но было что-то в этой фотографии такое, отчего в районе солнечного сплетения по всему телу растекалось тепло. Что-то, отчего на душе становилось хорошо и спокойно. — Да что ты всё на картинку смотришь, у тебя есть я. Лежу тут и жду тебя, — Миша раскинул руки подзывая Питер обниматься. Саша подлез, но выплыл из Мишиных рук почти сразу, потому что… — С картинкой обниматься не так жарко, как с тобой. — Так вот зачем она тебе нужна была, — Саша рассмеялся и отрицательно покачал головой, — Не можешь вынести то, насколько я горяч? Питеру ответить нечего. Он попробует залезть на Мишу ещё раз, часа через три, когда окончательно сядет солнце. А фотку он эту никуда не повесит, не поставит. Спрячет, чтобы достать лет через семьдесят и посмотреть на то, где они были и где окажутся дальше.