не плачь

Мне нравится представлять, как это могло бы быть. Как бы выглядела эта любовь. Как мы глядим на разливающийся румянцем закат на небе и на моих щеках. Как мы тонем друг у друга в глазах, взглядах, мгновениях, подрагивающих паучках-ресницах и карих радужках. Ты смешно щуришься от речного ветра, что твои щеки и веки тянутся друг к другу, словно они на фреске Микеланджело. Родинки, веснушки расплываются в улыбке и прячутся за твоими пшеничными жесткими волосами. Всегда было интересно, как выглядит такой слащаво названный цвет локонов. Ты воплощение этого эпитета. Мне нравится думать, что ты тоже любишь. Что на этой набережной ты поцелуешь меня, пока я буду всматриваться в солнце в твоих губах. Что ты обнимешь меня, и это будет взаправду, а не буковками в тексте. Что твои по-настоящему музыкальные чудные пальцы обхватят мои страдальные рёбра, и мне не будет щекотно. Что в твоем взгляде будет столько теплоты, что я забуду про холодный августовский вечер. Что я смогу уткнуться тебе в плечо, как раз по росту, удобное, в летней рубашке, уткнуться и, как говорится, рассыпать глазами соль морскую. Потому что ты удивительный, и потому что меня находишь такой же и подпускаешь к себе. Мне кажется, нас можно было бы назвать словом «уют». Ведь мы бы ловили касания, прикосновения друг друга мрачными сумерками однажды в октябре в бесконечной Москве. Сдули бы со стола все учебники, назойливые записки, ручки, уже прилипшие к пальцам, и взгромоздились бы на него сами, на трепещущий холодный стольчишко, кутали бы в красноватых длинных ладонях самодельные кружечки, дышали бы только жутким взрывом пара и мыслями друг к другу. И ты бы поднял маленький томик Мандельштама с непомерным скоплением цветастых закладок, и прочитал бы вслух, шепча на ухо и целуя в шею, мое любимое стихотвореньице. А я бы плела из наших голых ног в длинных белых носках странные созвездия и чувствовала твои мозоли на своих коленках. Точно знаю, ты бы играл на фортепиано всякий раз, когда мне грустно. Я бы сжималась у тебя в ногах, хватаясь и цепляясь мертвой хваткой. Твоя небесная рубашка вздымалась бы на моих плечах, слетала до локтей и шелестела у твоих щиколоток. Уверена, ты бы стучал что-то из Лалаленда, оборачивая мою дрожащую спину холодными ступнями. Содрогался бы в звучном реквиеме и торопливо оглаживал мои слабые волосы, сгребая мои ломкие пальцы к своей груди. Конечно, ты бы звал меня в кино. Может и не на последний ряд, но твоя рука исправно бы охраняла мою. Ты бы совсем тихонько и так интимно шептал мне в затылок, отведя пряди в сторонку, о предпосылках к сюжету и драме режиссера. Мы бы оставались насладиться музыкой титров и поглазеть на японские острые иероглифы, напоследок целуясь в коридоре выхода. Заходились бы в полемике по пути на последний звенящий трамвай, бороздили просторы памятных номинантов оскара и дивительных романах кинозвёзд в попытках объяснить друг другу видение фильма. Личный киноклуб. Ты бы непременно видел меня через глазок плёнки. Когда только проснусь утром и буду чистить зубы, зябко морщась от зимней мерзлоты, ёрзая зыбкими вязаными носками, в твоей смешной футболке и каких-то цветочных трусах, увижу твой закрытый глаз и объектив камеры, направленный в зеркале на меня. Я бы перехватила тяжелый металлический фотоаппарат, чмокнула бы в щёку и щёлкнула кнопкой, пока ты бы самодовольно улыбался с прикрытыми глазами. И наш дом – наша галерея. Нам были бы не нужны обои. Твои снимки заполонили бы все стены. На веревочках, чередуясь с флажками и лампочками, теснились бы оторванные и напечатанные бумажки моих рассказов о тебе и зарисовок. Пластинка на кухне миролюбиво подрагивала бы, а ты кружил меня в медленном вальсе. Мы бы могли долго говорить с приходящими друзьями о новых фотографиях и пишущемся сценарии. Ты бы мне помогал. Знаешь, мы бы любили без слов. Достаточно было бы просто смотреть друг на друга, сидя на подоконнике и соприкасаясь мёрзлыми носами. Держать пальцы в пальцах, коленки в коленках, и ресницы к ресницам. Надо было бы только чувствовать взгляды. И работой точно было бы кино. Мы бы сворачивались на темной кровати, роняя головы на плечи, и разбирали бы фильм, который нужен тебе для статьи. Вспоминали бы все визуальные составляющие и знакомую игру слов. Точно, это же как у Годара! Ты бы помогал мне воплощать сценарий. Разыгрывал бы сотни персонажей со своей потрясающей красотой, что только бери да ставь камеру. И мы бы были влюблены друг в друга так, как в кино, не меньше. И не всегда надо было бы быть вместе, чтобы чувствовать нас. Ты бы мог уехать на открытую лекцию, а у меня были бы съемки, и мы бы не увиделись неделю, две. Даже не смогли бы писать, настолько нет сил и нужды. Но мы бы просто писали исправное доброй-ночи в три утра, и брели бы по своим делам, не думая о плохом. А, возвращаясь, мы бы ещё приходили в себя, и, тушуясь в разных комнатах, читали бы разные книжки, чтобы потом обменяться и опять разойтись через стенку. Мы бы помечали красивые слова в знак послания друг другу и оставляли бы следы поцелуев на маленьких страничках. И ты был бы рядом. Но я думаю, я для этого недостаточно… взрослая, красивая, умная, уверенная, искренняя, смышленая, талантливая или попросту близкая тебе. Во мне нет этого всего, а ты – наоборот. Ты столько всего знаешь, любишь, смотришь, читаешь, слушаешь снимаешь, видишь, умеешь и помнишь. Я тебя совсем не знаю, но как бы мне хотелось понять тебя и обнять тебя. Как мне бы хотелось увидеть в твоих глазах доброту, когда ты увидишь меня в первый, можно сказать раз. И как бы я хотела знать, что это все не напрасно, не наигранно и не из жалости. Как бы мне хотелось интересовать тебя. И чтобы ты сам сказал об этом.