Крылья

Его нельзя заменить никаким другим человеком, так что вариант о поиске кого-то другого исключен изначально. Это совершенно невозможно. Ни заесть, ни забыть. Так легко не забывается человек, что стал для тебя дороже всего на свете. Мы рождены и живем не в то время, в которое можно так легко перенести подобное потрясение, однако ни в какое время невозможно пережить такие муки – нескончаемые, рвущие душу и тело хуже, чем травмы войны. И уже тем более нет смысла искать нового человека после него. Такого, как он, уже не найти, ведь он такой один – настоящий и искренний, без всякой напыщенности и чванства, родной Разве можно забыть того, о котором твои мысли и мечты? О котором болит и изнывается твоя душа в самых тяжелых мучениях, доходящие до головокружения, сравнимое с нескончаемыми ударами не снаружи головы, а точно внутри нее – когда, по ощущениям, кромсают каждую частичку с особым искушением, так, чтобы точно было невыносимо оттого, что скучается; до трепещущих ресниц от слез и опухших щек, на месте которых грязные, беляные и нездоровые на вид потеки от слез. Это было до такой степени болезненно, что человек порывался бы изнемочь окончательно, лишь бы не испытывать все человеческие прелести ему доставшиеся. Страдания и Любовь шли рука об руку в человеческой душе. Всякий человек пожалеет, что он существо разумное, способное чувствовать, но и всякий поблагодарит, приняв это за дар. Но не каждый человек является истинно человеком. У Миши тоже могут быть крылья, и болеть они тоже могут. Не те железные крылья – самолетные, а свои. Свои, из спины торчащие и кровоточащие, едва ли не мучимо болящие, лишь на краткий миг утихающие болью, когда он вспоминает о нечто ему дражайшем, дорогом душе и сердцу больше, чем всякие другие богатства мира. Для него нет ничего дороже юной, невинной продолжительной любви до осознанного возраста - она самая настоящая, запоминающаяся душе и всякий раз откликается сердцу, как в первый, и оттого оно наливается жаром, любвеобилием, нежностью, что кружится голова. Любовь, которая заставляет заново дышать, словно вдыхаешь запах ветра и русской березки, под которой лежишь, на которую смотришь; или запах травы, которую щекотливо ощущаешь на своих целованных руках. Ларин был олицетворением всего этого. *** Глаза привыкли видеть лишь один образ всегда и везде, при любых обстоятельствах, в любом моменте, будь то явь или сон. Он в ушах, в голове, мыслях, в глазах, в дрожащих руках - за ними и ноги плавятся, а ведь такие сильные, с мышцами, «мужицкие», как по-смешному и нелепому выразился бы Ларин, глупо посмеявшись, выдалась бы ему такая возможность. Стоит лишь вспомнить человека, от которого сердце норовит вырваться из грудной клетки, то из под ног уходит земля, и тело не слушается, и в глазах настолько хорошо, что совсем плохо – глупый парадокс, потому что Ларин. Даже самая сильная моральная и физическая хватка Миши способны разбиться, словно маменькин чайный фарфоровый сервиз, разрисованный маленькими символическими птицами и подаренный на свадьбу с Фаей – так же громко, с жалобной мыслью после неожиданно случившегося маленького горя: «Пожалуйста, нет». И все из-за воспоминаний об одном человеке. *** В голове лишь гудеж, в ушах кружащий голову ультразвук, и перед глазами стоит он, Коля, жестикулирующий и почти трясущий Мишу за плечи, растягиваясь в улыбке от своих же слов. Он топчется то на одном месте, то на другом, приводя в аргумент разные доводы. – Миша! Давай со мной, я договорюсь с командиром! Я клянусь отцом, мы заживем! Ларин пахнет пивом, холодным, вкусным, что во рту скапливаются слюни, возбуждающие Мишу на то, что хотел бы, но никогда не сделает. В голове одна лишь упертая мысль: «Ни за что не попробую». Для Миши в сорок третьем попробовать что-то немецкое, было сродни предательству, такое своеобразное сличение, пусть по своей сути корреляции тут и не было. Миша не переносил ничего, что связано с Германией. В конце концов, понять было можно, как бы то глупо ни было. – Заживем, но только порознь, Ларин. – Миша не церемониться, отрезает сразу, а Коля молчит. *** Миша говорит эти слова и его пронзает боль, словно подбили крепость и ты едва ли понимаешь из-за пыли, которая еще не успела осесть и попала куда только можно – в нос, в рот, уши – не вытекли ли у тебя глаза из-за громкого взрыва, ведь в такие моменты кажется все, что угодно, ничего не видно и не слышно, а паника овладевает тобой с каждой секундой, поглощая выработанный холодный разум, и этот рациональный и выдрессированный, как немецкая овчарка, разум, может в любую минуту превратиться в отчаянную фразу: “Душу мою мученую забери, господь, забери”. И каждый раз Миша ощущал такое чувство на себе, ведь считал, что Ларина он больше не увидит. На полученные раны и увечья было плевать. Заживет. Моральная боль – нет. Сейчас он смотрел на Колю и вспоминал лишь это. Для Девятаева правда была в том, что лучше пасть ничком, измучиться первые две минуты и прожить жизнь заново, чем продолжать жить в стенаниях и бояться уже не за свою смерть, а за смерть ближних, или невыносимо скучать, понимая, что не вернешься - то было самое экспрессивное и больное. Отвратительно. Скверно. Словно какая то часть была вырвана. Словно отрезали руку или что-то вроде. Существовать? Как? Человек потерял то, ради чего вообще стоит жить. Такое не забывается, даже по прошествии многих десятилетий. В такие моменты хотелось просто лечь на землю и закрыть глаза. Но боль физическая, она не сравнится с душевной, на тонком плане. Это вообще нельзя было сравнивать. Миша, стоя перед самым близким другом, вспоминает все то, что было эти несколько лет и понимает, что предпочел бы лишиться глаз, и пусть он не взглянет на излюбленную живопись вместе с Колей. Главное - быть рядом с ним и никем другим, он не забудет образ - лицо такого человека, как он, невозможно забыть. Пусть лишится слуха и не будет слышать любимого радио по утрам, которое включала маменька – пусть она слушает, пусть слушает Фая. Пусть не услышит композиции на площади, в советских ресторанах, дома у Колиных родителей на граммофоне отца. Пусть лишится любой конечности, хоть на выбор, на рулетку немцам забавы ради, но главное, чтобы Коля был рядом. Я все отдам, вы мне моего человека родного верните, я господу помолюсь с тысячу раз, вы верните его, я вас прошу. Верните моего человека. Миша переводит взгляд с Ларина на окно, зашторенное красными занавесками, напоминающие только одно - жестокость, зверство, мучеников. Коля мечется у меловой доски, молчит, и вовсе отворачивается спиной, берет тряпку и вытирает мел с доски, думает. Девятаев же воочию лицезреет авиационную группу, где трутся, а именно трутся, немцы, что-то грубо кричащее друг другу – тощий горбатый унтерштурмфюрер в кителе, на котором ясно красовался выточенный знак люфтваффе, навязчиво отдавал приказы своим обершутце с такой громкостью, что его писклявый, раздражающий слух, голос, был слышен тут, в классе для обоих. Миша стисывает зубы и спокойный взгляд меняется на угрюмый, ведь он не любит звучание этого языка и считает для себя дерзким, но главная причина - это воспоминания, из-за которых раздражение в теле повышается. Оттого он не мог слышать, как его изнеженный Коля минутами ранее серьезно балакал на немецком, смотря без стыда прямо ему в глаза. Миша воображал, будто Ларин своими речами на немецком, на вражеском языке, провоцирует его на действие, а какое - неважно, главное, чтобы оно было, и завуалированно, словно по-издевательски шептал ему: «Ударь меня». Но все этого нет, но то читалось в глазах супротив стоящего, когда Миша еще сидел 10 минут назад за партой, как и другие ученики. Сейчас он сморит на Колю со спины, и едва понимает, как на нем, на его Коле, сидит немецкая форма, а на Мише форма РККА. Эта боль несравнима с ножом в ребро от врага, прилетом подле тебя или в мать маленького отрока, крики которой, истошные, пожирающие уже твою душу, нечеловеческие, и мучительно болезненные для тебя ты слышишь собственными ушами и ощущаешь, что тебя сейчас разорвет изнутри – то было нечто большее, иная боль. Миша смотрит на предателя, перед собой стоящего, просто протирающего доску, и это не просто предатель, это человек, от которого сердце возгорается еще с юности. Немыслимо. А когда-то этот человек был всем и обещал намного большее, чем сам Миша. Однако тот и этот ужас нельзя было сравнивать. Боль из-за Коли, апогей которой Миша достиг сразу, с первого раза, не приложив никаких для того усилий была потому, что тот был дорог до такой степени, что нечто подобное ранило глубже сердца. Безусловно, это не сравнится с тем невообразимым ужасом, который можно испытать на войне от увиденного и услышанного, от чего душа болезненно содрогается, но эта боль приходит и уходит быстро, из-за того, что так нужно, ведь обстоятельства, в которых находишься, заставляют, и нет времени на страдания душевные, ведь это война. Приходит абсолютное безразличие и бесчувственность, осознание и принятие огромного количества смертей, воочию лицезрящих каждый день, как должное – нет уже сочувствия и шока, интереса к мертвой плоти, ничего нет, кроме изнеможения. Миша стоит подле открытого окна, прислушивается к чужим крикам и звукам и думает над собственными словами. Казалось бы, нормально начали - тогда почему сейчас, с человеком, которого искал несколько лет, такое напряжение? Миша вспоминал, как эта боль после разлуки не затихала и затихать не собиралась, а тянулась каждый день еще более интенсивнее и для него больнее, чем в каждые предыдущие разы. С этим нельзя было жить и это нельзя было вылечить. Это предательство и потеря были сродни мучительному потрясению твоей психики от увиденной жестокой смерти в первый раз, но нечто подобное ты испытываешь уже каждый день. Каждый день без конца на протяжении трех лет с момента разлуки. Миша мог бы забыть все то, что слышал и видел, он бы постарался, как бы то тяжело ни было, но по-настоящему забыть хотя бы на миг нельзя именно это. Доска помыта до блеска, а Коля, словно этого молчания несколько минут и не было, подходит, как ни в чем не бывало и выжидает, когда кто-то заговорит. Но Миша молчит, щурится от попадающего в глаза солнца, и смотрит лишь Ларину в глубокие лесные глаза, родные, но и чужие одновременно. Зеленые глаза, в которых русская береза и лес густой, трава душистая, дождь родной и свежий, в это все хочется окунуться еще раз, как тогда. Но он понимает, что невозможно. От этой мысли кружит голову. Пальцы - подрагивают. Миша стоит близко, смотрит таким растерянным, но внимательным взглядом, что Ларин мешкается, хочет отвернуться, не смотреть, но голову не отворачивает, глаза не отводит. Нравится. Всегда любит игры со взглядами, всегда хотел и знал, что не просто так они. Нравится играть на собственной выдержке, проверять устойчивость, реакцию организма, чувствовать приливающий жар. Мучить самого себя и нервировать, но в действительности этим самым всегда нервировал обоих. Эти игры, сейчас они другие, невпопад, от них не испытываешь приятное жжение внутри, зайчики и узоры в глазах, затуманенную голову, порывистость и импульсивность, тяжелое дыхание, от которого вторящие мысли “Сейчас задохнусь. Сейчас. Сейчас..” Оттого Девятаев испытывает сожаление, потерю, непонятное чувство разрывающие душу на огромные, кроваво мясные куски - иной ассоциации в такое время в голову у него не приходило. Хочет, чтобы это прекратилось, но ловит себя на мысли, что это невозможно. Не мог поверить. Не мог поверить, что потерял. Не мог поверить, что не узнавал до чего же знакомые черты лица и острые скулы, которые нездорово напрягаются от нарастающего напряжения, и их обладатель сейчас виновато, по-щенячьи смотрит в глаза супротив человеку, которому клялся отцом и в мечтах купал о том, что после выигранной войны те улетят на своих самолетах далеко-далеко, и никто их не найдет. Миша хотел не думать, не вспоминать, не скучать и не узнавать. Отныне вовсе знать не хотел, пусть когда-то клялся себе и Коле собственным сердцем, жизнью, матерью, братьями, что ни при каких обстоятельствах не пожалеет о том, что знал, чувствовал, испытывал, что никакая ситуация не заставит отказаться от всего этого, от себя, от Коли, от них. Но друг другу они до боли были дороги. Миша просто не хотел, не важно что. Но не мог. Не мог отвести взгляда от этих зеленых глаз, не мог отвести взгляда от этих скул, не мог отвести взгляда от него. Миша смотрел то ли по нежному, то ли с потерянными и грустными глазами, которые вот-вот хотели сказать в лицо «Зачем?», но не осмелились. Губы свернулись в нитку и не разлеплялись друг от друга, какие бы усилия не прилагал Девятаев. Никак. Не могу я сказать, вот и все. Не могу. А Мише и не нужно было, Коля все сам сейчас сказал губами, и виноватым взглядом и глазами пса преданного, от чего к Ларину то нежность, то отвращение ни то жалость. А преданного ли? Ларин был всегда преданней суки дворовой, всегда как дворняга летел в объятия к хозяину и просил его потискать, погулять. Полюбить. Полюбили. А оно, эта любовь, оно все надо? Прямо сейчас, когда вокруг живучие твари ходят, массово повылезавшие из под земли – в землю и вернем, туда, где дом родной их. В этот раз что-то случилось, что-то не то, что-то по-настоящему аморальное, выходящее за рамки толики адекватности и принципов обоих. Это не Коля, не Коленька, который сейчас не знает, что сказать, а смотрит, словно ребенок, в чем-то провинившийся, это Николай Ларин, или крыса предательская, немецкая крыса. Миша бы попытался понять предательство к своему отношению, но к родине – как же так, Коля? В это не хотелось верить, едва ли мозги после такой информации переваривали что-либо, сейчас хотелось залечь под плинтус. Залечь под землю хотелось и тогда, когда впервые услышал. “Это бред, самый настоящий, какая-то фантасмагория, мать его.” Миша смотрит на него и понимает – единственное, что не изменилось, это необыкновенная связь, способность Ларина читать Девятаева как книгу, смотреть насквозь и видеть словно субтитрами над головой все те мысли, которые возникают в голове Миши – они словно транслировались только одному единственному, одному только Ларину. Миша хмурится, и его лицо, истомленное всеми событиями, не понимает, что сейчас происходит, и ему хочется читать Колю также, как и Коля его, но не получается, ведь на Ларине прочный бронежилет, стена, которую не разрушить, кулисы, за которые не заглянуть, хотя красное полотно прямо перед Мишей и рука уже тянется оттянуть, чувство предвкушения и любопытства нарастает с каждым разом, но что-то останавливает, и так несколько раз, как бы не хотелось – не получается. Миша все еще плывет в своих мыслях, а Коля, совершенно неожиданно для него, начинает говорить. Едва ли Миша замечает, как Ларин натягивает улыбку. Научили. Так - он не делает. И именно в этот момент Миша ловит себя на том, что за всем этим навязанным надменным и уверенным поведением и манерами, возможно скрывается настоящий Коля, Коленька, нежный, сердобольный и поникший, который в глубине души не понимает ровно также, как и Миша. “Не ведет он себя так, никогда вел, здесь что-то не так” — Зачем? А я и сам не знаю, Миша. Просто надо так, так судьба решила за нас, за меня, за тебя, Мишенька. – Не за меня. Взгляд у Миши более, чем просто серьезный и сосредоточенный, а у Ларина на лице улыбка, от которой раньше можно было плавится и также глупо улыбаться, потому что это все приятно глазу. Но сейчас это все не то, а на лице совсем иная улыбка – издевательская, или лишь кажется. Это неважно. Но за всеми этими мыслями, пугающими Мишу и заставляющими чувствовать себя неспокойно, следовали другие – все это поведение фальшивое, нарочитое, не настоящее, а настоящий Коля боится выползти из тени, где прячется, потому что страшно. Потому что страшно осуждение от человека, что все еще сердцу дорог, и ничего не остается, как напасть первым. Но это еще больнее, причем непосредственно для него самого, но только вот Коля этого не понимает. Или понимает, но не хочет признавать. - За тебя, Миша, за тебя, за меня. Прими это как данность, как ты умеешь и как ты всегда делаешь - Мастак издеваться. У немцев научился? У Миши скрипят зубы, хочется съязвить, нагрубить, ввязаться в драку, но не с Колей, а с теми, кто сотворил подобное с таким человеком, как он – очаровательным, душевным и с открытым сердцем, с пристрастием к шуткам и всяким разным приколам, которые любил устраивать для всех своих товарищей после пар, но в особенности, для Миши, чья реакция была желанней всего. Но сейчас было не до шуток. Они превратили его в сгусток надменности и жестокости, и ладно бы такое встречалось только к Мише, но ведь и ко всему живому. Это не больно, это больше. - Что ты, Миша, я всегда таким был, неужели позабыл родную душу? - Не был ты таким. Голос звучит грубо, резко, но с нотками дрожи, и именно за этой дрожью скрывается все то, порывается наружу уже долгое время - три года ровно, ведь заполонила всего Мишу с головы до косточек пальцев на ногах. И Коля это видит, слышит, замечает. Но не показывает всем видом, как раньше. - Тебе ли говорить об этом. Он смотрит внимательно, без шуток, без той улыбки на лице, которую Миша привык видеть когда-то каждый день. Сейчас перед ним стоит серьезный, поменявшийся человек - иначе говорить, другой - отчужденный. После услышанной произнесенной фамилии хочется поддаться слабым ногам и осесть на пол, подле парты, отчаянно ухватившись за ноги Коли, обвить вокруг них руки и немым выкриком пускать слюни и слезы, скорчившись от боли. Но Миша стоит и все также внимательно смотрит в уже чужие глаза, но внутри него такая же война, как и снаружи, как в Сталинграде, как в других городах родины, таких же несчастных, но сильных и стойких. “Нет. Что-то здесь не то, малое, но родное тут все еще должно остаться. Хотя бы что-то. Молю.” В университетские годы и в годы отрочества у них были своего рода специальные знаки, жесты, взгляды, которые понимали исключительно они и демонстрировали только друг для друга намеренно, завуалированно давая понять, что оба хотят сказать или сделать. Оба понимали поведение друг друга, когда душа кричала, когда плохо настолько, что едва ноги держат. Пусть Коля никогда не читался так хорошо, как читался в такие моменты Миша, но Девятаев знал всю его манеру, все взгляды и движения лучше своих, знал, что все и как обозначает. Потому что Коля позволял знать. Сейчас - нет. Ничего не читается абсолютно, и осознание того, что Коля вместо настоящих чувств и эмоций демонстрирует близкому человеку фальшивые, заставляло гибнуть всю природу души - каждый цветок, каждое деревце, гнить каждое яблоко. И это сокрушает, и внутри Миши после такого ничего, кроме последствий, как после вражеской атаки в 4 утра - неожиданной, после которой сердце бьется и уходит в пятки, а в глазах читается страх за свою жизнь, но позже уже не за свою, а за чужих людей, которые именно в тот момент стали для тебя близкими и родными. Миша смотрит на Колю, но обрывки мыслей путаются, цепляются одна за другой и из всего этого сложно мыслить в голове конструктивно, не то, что говорить. Земля уходит из под ног, едва ли дышится и видится, потому что перед глазами не лицо Колино, а мыло, узоры, что-то на подобии салютов, пульсирующих в глазах и в голове до того, что слышится собственное биение сердца. Миша словно делает свой последний, тяжелый вздох и выдох, реагирует - никак. Сказать совершенно нечего, потому что мертвецы не говорят. Миша – мертвец. Ларин – убийца. *** Оба стоят несколько мучительных и долгих минут молча. Колино лицо, не выражающее ни улыбку, ни радость, никаких других эмоций, прежде видящих Мишей ранее, уже смотрит тяжело. Смотрит, как загнанный пес – не пес, а точно щенок, которого хочется уже пожалеть, прицеловывать, простить за все, что сотворил, а не порицать и бросить на произвол судьбы. Ларин покрывается брусничными щеками, и Миша не понимает, от стыда ли, или от чего другого. Дышит - громко, смотрит - тяжело, дерет кожу на ногтях до крови, потому что нервы, а Мише хочется отбить руки за это, как всегда, как раньше, но момент не тот. Но хочется не только отбить. Целовать. Коленька, действительно точно запуганный щенок, сомневается – стоит ли? Стоит ли показать себя в последний раз настоящего, совсем не скрывающегося как обычно ото всех, обнажить свой истинный лик, а не тот, что ему навязали чужаки – и чужаки в любом смысле. И в голове лишь порочные мысли, стоит ли обнажать, если это последний раз, но, вдруг не последний? А что это даст? И после такого огромного изнуряющего количества вопросов, голова затуманивалась, отказывалась думать, и лишь молила о тишине и спокойствии. Коля не часто рассуждал о смысле чего-то, философствовал настолько хорошо, насколько Девятаев, не в том он был мастак, но он, человек тоже с тяжелой ношей и обыденным интересом к миру, не понимал, почему любящие люди делают друг другу больно и плохо, а не счастливо и любовно. Но проблема была в том, что каждый раз проявляя подобный интерес, он задумывался о своей личности через призму своих поступков, которые ранили ни одну душу, ни одно сердце. Но главное он думал о том, что он ранил Мишу, и ранил хуже. И получается, что не было смысла в таких рассуждениях, когда он сам был причиной страданий. Но для второго такие его мысли означали все. Ларин скользит по нарастающей, взгляд устремлен лишь на свои выхолощенные сапоги и чужие ботинки, так близко напротив стоящего. Коля, в этой напряженной тишине, в которой слышны только ругательства на немецком и выкрики где-то снаружи, изучает Девятаева настолько подробно, насколько может. Изучает его гимнастерку, вены на шее, ресницы, руки. Изучает собственные мысли, воспоминания и ощущения, и ловит себя на том, что никогда, ни с каким человеком себя он так не чувствовал, как с ним. Никто так не целовал, сладко смаковал губы и со всякой нежностью прицеловывал каждую Колину частичку, одновременно робко, как ему нравится, брал за руку и щекотливо вел с ней игру, никакая девушка однокурсница с пухлыми алыми губами цвета сахарной малины не позволяла себя чувствовать настолько хорошо, как позволял себя чувствовать Миша, даже не успевая соприкоснуться, а лишь дыша горячим дыханием в губы, но, по ощущениям, соприкасаясь этим нечто пламенным ко всем частям тела. Сейчас Ларин улетал от этих воспоминаний и фантазий как прежде, как тогда, куда-то далеко, за пределы этого класса, базы, за пределы Родины, за пределы всего мира. То чувство было невообразимое, ведь его нельзя было представить, нельзя было описать настолько красочно, по-настоящему и живо, как это все было, что едва ли сможешь дышать. Его нельзя было прочувствовать еще раз или эквивалентно тому, но уже другому человеку, потому что такое чувство, затмившее весь разум любовью, было даровано только ему одному, даже не Мише, а только ему, отчего хотелось назвать себя самым счастливым и влюбленным человом на земле. Но у Миши, у такого нежного, умелого, покладистого, но серьезного Миши, было тоже свое чувство, которое окрыляло не меньше, чем Ларина, которое заставляло чувствовать себя особенно. Это ощущение восхитительно, благостно, оно разгоряченней любого дъявольского котла, оно трепетно и нежно до того, что это все нельзя сравнить с чем-то другим, чтобы прочувствовать хотя бы на миг, хотя бы чуть уловить все это божественное чувство сполна и насладиться, понять, как это. Собственные мысли бьют под дых, уничтожая всю рациональность и трезвость ума Ларина и он, наконец, сжимая сердце и кулаки, мысленно задохнувшись в собственном плену сомнений, поддается импульсу, а не отрешенности – убивает дистанцию. Целует. Коля целует морально больно и неудобно физически, но так, как может, так, как умел всегда и так, как нравится, так, чем можно прозвать «Искренним и настоящим». Знакомые каждым миллиметром и вкусом губы вновь ощущаются на своих – Губы Коли мягкие, помазанные звездочкой, которую удивительно, почему не изъяли, но значит – прячет, прячет для особого случая, который наступил прямо сейчас. Ларин обнажил себя настолько откровенно и предстал перед Мишей совершенно «нагим» впервые, не страшась осуждения, колких язвительных слов, ранящих сердце хуже, чем рана, не боясь ухода Миши после такого поступка. Лучше было поддаться единственный раз в жизни своим искренним желаниям, не деструктивным, не вредившим Мише, себе, или кому-либо еще, чем жалеть, что не сделал. Поцелуй перерастает в отчаянный, в просящий и умоляющий, словно больше не свидятся, словно прикасаются друг к другу в последний раз, и нужно нацеловаться и обменяться соками друг друга настолько, насколько это возможно. В груди - щемит, в недрах души - кричит, сердце томиться в немощи и тихо постанывает, потому что на громкий выкрик больше не способно. И Миша тоже, вместе со своим сердцем, тихо стонет. Поцелуй, наполненный всеми искренними чувствами, копившиеся эти годы в разлуке, поцелуй, в который вложен весь смысл существования Миши и Коли вместе, и Миши и Коли отдельно – смысла было ровно настолько, насколько не было совершенно. Девятаев жмется сильнее, жмется ближе, чтобы соприкоснулись сердца в объятьях, целует надрывисто, местами совсем грубо, но то была искренность, то было все настоящее, что ценил Ларин прежде всего. Некоторые чувства невозможно облекать в слова, потому что нет тех слов, способные описать то, что в моменте ощущает человек – а, как правило, эти эмоции и чувства настолько сильные, что способны уничтожить все, что наделено душой и жизнью. Вместо слов – мокрые, отчаянные поцелуи, молчание, трепетные касания, посредством которых можно было понять, что хочется друг другу сказать, но молчится. Горячо, вязко, сладострастно и нежно, умоляюще и измученно. К лицу и шее приливает дикий жар, все тело покалывает и невыносимо кружится голова, потому что начинают задыхаться оба. Миша – стонет. В этих постанываниях, кряхтениях, импульсивности с обоих сторон порождались слова «Прости меня». Каждый поцелуй являлся извинением. И каждый извинялся за свое – не за что и за что-то одновременно. Коля с мокрыми дрожащими ресницами и губами, целовал упоенно и нежно, шепча в чужие губы дрожащее «Прости», от которого переворачивался весь внутренний мир. Миша чувствует на своем языке то самое немецкое пиво, на которое зарекался “ни за что”. Но сейчас хочется пробовать еще и еще, пока язык не сотрется. Оба сбиваются, хватают воздух, как последний, сжимают одежды друг друга, но продолжают. «У меня нет человека, ближе тебя.» «Я виноват. Я чрезмерно сильно виноват, и я не заслужил прощения.» «Я едва ли знал, как мне жить, как жить после того, когда ты исчез» «Ты мой воздух, ты моя природа, моя волга, мой лес – я не могу без тебя существовать, как и ты без меня.» “Ты – природа, я – человек. Мы не можем существовать друг без друга” Губы, горячие и красные, тела, потные и жаркие, с красными вишневыми щеками, с трудом отрываются друг от друга и дышат, подобно животным. Перед глазами плывет весь класс и Ларин, плывет весь мир, и тошнит все так же, как от настоящего алкогольного опьянения, а руки потные и горячие неистово дрожат. От Коли можно пьянеть так же, как от немецкого пива. Правильно говорят, что от поцелуев - пьянеют, но нельзя было точно сказать, от чего Миша был пьяным больше, ведь и от поцелуев, от своего Коли и алкоголя он терял разум одинаково. Горячечный шепот щекочет где-то за ухом мокрые нежности, мокрые – потому что ресницы Коли тоже мокрые. Оба, как тогда, несколько лет назад, щекочут руки друг друга, Миша водит пальцами аккуратно, изнеженно и прижимается лбом к чужому горячему лбу с выступающими венами, слышит и чувствует тяжелое горячее дыхание на себе, дышит точно в такт и все еще чувствует приятный привкус пива, вспоминая, как минутой назад ощущал на себе мягкие губы. Девятаев видит мокрые глаза и без раздумий зарывается в русые волосы руками, обнимая не сильно, но крепко и надежно, прижимает к себе, от чего сердце Коли стонет, но от удовольствия. От чего Коля сам постанывает. Не все, что связано с Германией, Мише противно. Коля – исключение. Коля всегда исключение. Спасибо. Спасибо тебе.