Закулисье разума

Соширо не плакал. Он вообще не помнил, когда плакал последний раз — может, в детстве, когда упал с велосипеда и разбил коленку, а отец сказал: «Мечники не ревут». Он тогда вытер слёзы и больше никогда не позволял себе этого. Даже когда Акари назвала Рико шлюхой с татуировками. Даже когда сирена выла за окном, а он лежал беспомощный, с больной рукой, и не мог помочь тем, кто уходил на бой. Но внутри всё болело. Не так, как швы — те ныли глухо, привычно. По-другому. Будто кто-то взял его сердце и сжал в кулаке, медленно, с расчётом, чтобы боль не убила, а просто не давала дышать полной грудью. Два года. Два года жизни, планов, разговоров о будущем. И вот — пустота. Хризантемы на тумбочке, которые Акари принесла, думая, что он согласился уйти. Они стояли в вазе и насмешливо пахли смертью. Соширо смотрел на них и не мог заставить себя выбросить. Это было бы слишком окончательно. Вечером пришла Рико. Она не стучала. Просто открыла дверь, вошла, остановилась на пороге. Увидела его лицо — посеревшее, осунувшееся, с красными глазами, которые он пытался спрятать, глядя в окно. Увидела хризантемы. Увидела пустую пачку из-под конфет — он съел все, одну за одной, даже не чувствуя вкуса. — Ясу сказала, ты не ел, — сказала Рико. Голос был ровным, спокойным. Профессиональным. Но в глазах — что-то другое. — Не хотелось. — Организму всё равно, хочешь ты или нет. Ему нужны калории для восстановления тканей. И белок. — Я знаю. — Знаешь, но не ешь. Рико подошла к тумбочке. Взяла вазу с хризантемами, вылила воду в раковину в углу палаты, выбросила цветы в мусорное ведро. Соширо проводил их взглядом — белые лепестки, влажные стебли — и ничего не сказал. — Ты не спросил, зачем я выкинула, — заметила Рико, вытирая руки. — Ты всегда знаешь, что делаешь. — Не всегда. — Она села на стул у койки. — Но это — знала. Белые хризантемы на похороны. А тебе жить. Долго. Вопреки всему. Соширо усмехнулся — криво, безрадостно. — Ты даже такую мелочь замечаешь. — Это моя работа, — Рико подвинулась ближе. Положила руку на край его койки, почти касаясь его пальцев. — Я знаю, что происходит у тебя в голове, в организме. Хочешь послушать? — Всё равно делать нечего. Он смотрел на неё. В палате горел ночник — мягкий, жёлтый свет делал её тени под глазами глубже, но лицо — теплее. Она была уставшей, помятой, в белом халате, накинутом поверх майки. И почему-то именно сейчас, в этом свете, она казалась ему самой красивой женщиной на свете. Даже когда говорила о душнила. — Когда человек переживает расставание, — начала Рико, — его мозг реагирует так же, как на физическую боль. Те же зоны активируются — передняя поясная кора, островковая доля. Организм вырабатывает кортизол и адреналин. Сердце бьётся чаще. Может тошнить. Может кружиться голова. Ты чувствуешь это? Соширо кивнул. — Это нормально. Это не слабость. Это эволюционный механизм. Наши предки выживали в группе, поэтому одиночество воспринимается как угроза жизни. Тысячи лет назад человека, изгнанного из племени, ждала смерть. Поэтому сейчас тебе кажется, что ты умираешь. Но ты не умираешь. Ты просто перестраиваешься. — Убедительно звучит, — сказал Соширо. — Но легче не становится. — Ещё бы. — Рико взяла его руку — ту, больную, которую недавно зашивала. — Дофамин и серотонин упали. Окситоцин — гормон привязанности — тоже. Адреналин, наоборот, зашкаливает. Твоё тело в режиме «бей или беги», но ни бить, ни бежать некуда. Поэтому ты лежишь и страдаешь. Это тоже нормально. — Ты всегда так утешаешь пациентов? — А ты хотел, чтобы я сказала «всё будет хорошо»? — Она подняла на него глаза. — Не будет. Не сразу. Будет больно, будет пусто, будет казаться, что жизнь кончена. Но это пройдёт. Через три-четыре недели дофамин начнёт восстанавливаться сам. Серотонин — чуть позже. И однажды ты проснёшься и поймёшь, что не думаешь о ней. Не каждую секунду. А потом — каждые пять минут. А потом — каждые десять. — Ты говоришь так, будто сама через это проходила. Рико отвела взгляд. Посмотрела на их руки — его пальцы лежали неподвижно, её — сверху. Тёплые, сухие, уверенные. — Проходила, — тихо сказала она. — Не раз. Не с расставанием даже. Со смертью. — Ты поэтому пришла? Рико посмотрела на него. Устало, честно, без защиты. — Я поэтому здесь. Она помолчала. Потом вздохнула и, словно приняв решение, встала со стула. Соширо подумал, что она уходит — и сердце кольнуло. Но Рико обошла койку, села на край — с другой стороны, так, чтобы её плечо касалось его плеча. Легла рядом — поверх одеяла, вдоль его тела, так, что полголовы оказалась на подушке рядом с его головой. Впервые так близко. Соширо замер. Он чувствовал тепло её тела через одеяло, через её халат, через больничную пижаму. Чувствовал, как она дышит — ровно, спокойно. Чувствовал запах — табак, кофе, шоколад, и что-то ещё, неуловимое, своё. — Шок — первая стадия, — сказала Рико, глядя в потолок. — Отрицание. Ты сейчас на ней. Не веришь, что всё кончилось. Думаешь, может, она вернётся, извинится, скажет, что была не права. Потом придёт гнев. Ты будешь злиться на неё, на себя, на меня, на весь мир. Потом торг — попытаешься мысленно договориться, вернуть всё назад. Потом депрессия. А потом — принятие. — Долго ждать. — Зависит от человека. Кому-то нужны годы. Кому-то — несколько месяцев. А кому-то — момент, когда рядом кто-то ложится и просто молчит. Соширо повернул голову. Её лицо было в нескольких сантиметрах. Он видел каждую ресницу, каждую веснушку — в полумраке они казались звёздами на бледном небе. — Рико, — сказал он тихо. — М? — Это тоже часть терапии? Она медленно повернулась к нему. Их глаза встретились. Голубые и фиолетовые, между ними — дыхание. — Это не терапия, — сказала она. — Это я. Просто я. Она пододвинулась ещё ближе — теперь её бок касался его бока, бедро — бедра. Сквозь ткань он чувствовал её. Живую, настоящую, сбившую дыхание, хотя она старалась этого не показывать. — У тебя сердце как у воробья стучит, — заметил Соширо. — Это нормально, — ответила Рико. — Адреналин и дофамин, Хошина. Симпатическая нервная система. Всё по учебнику. — А то, что я сейчас чувствую — тоже по учебнику? — Нет, — прошептала она. — Этого в учебниках нет. Они лежали молча. Долго. Так долго, что часы на стене пробили полночь, а потом час, а потом два. Соширо не спал. Рико — тоже. Но они не двигались. Он чувствовал, как её рука лежит на одеяле, рядом с его рукой. Почти касается. Не касается. — Рико, — позвал он снова. — М? — Спасибо. — За что? — спросила она, и в голосе её прозвучало удивление — настоящее, не наигранное. — За то, что ты здесь. Что не боишься лечь рядом с идиотом, который только что расстался с девушкой. Рико повернулась к нему. Теперь расстояние стало совсем маленьким — волосок, вдох, миллиметр. — Я боюсь, — честно сказала она. — Очень боюсь. Но если я уйду сейчас — ты останешься один. А когда человек один, его мозг зацикливается на негативных мыслях. Амигдала гиперактивируется. Уровень кортизола растёт. — Она положила ладонь поверх его руки. — Поэтому я здесь. — Всё химия и биология? — Всё химия и биология, — подтвердила Рико. Но её пальцы дрожали. Соширо заметил это. Не сказал ничего. Просто перевернул ладонь и сжал её руку в ответ. — Врёшь, — сказал он. — Вру, — согласилась она. И закрыла глаза. Утром Ясу зашла в палату и замерла на пороге. Главный врач Сил Обороны спала на койке пациента, свернувшись калачиком на узкой больничной койке. Её голова покоилась на плече Соширо Хошина, рука — на его груди, туда, где недавно была операционная рана. — Ну надо же, — прошептала Ясу. И тихо закрыла дверь. Не будить же.

***

Рико проснулась оттого, что кто-то дышал ей в макушку. Это было странное ощущение — тёплое, ритмичное, чужое и одновременно своё. Она не сразу поняла, где находится. Потолок — белый, чужой. Койка — узкая, не её. Пахнет лекарствами, хлоркой и… шоколадом. — Доброе утро, — раздался голос над ухом. Хрипловатый со сна, тёплый. Рико подняла голову. Соширо смотрел на неё — фиолетовые глаза, ещё сонные, но уже улыбающиеся. Его рука лежала у неё на талии. Когда он успел её обнять, Рико не помнила. — Ты не спал? — спросила она, пытаясь приподняться, но он мягко притянул её обратно. — Спал. Проснулся от того, что ты храпела. — Я не храплю. — Храпишь. Немножко, но мило. Рико хотела возмутиться, но вместо этого почувствовала, как губы сами собой растягиваются в улыбку. Глупо. Это всё глупо. Она — главный врач, военный хирург с тремя годами стажа в горячих точках, женщина, которая не умеет плакать и боится только одного — собственной слабости. А лежит сейчас в обнимку с пациентом на узкой больничной койке. — Мне нужно идти, — сказала она, но не пошевелилась. — Работа? — Соширо погладил её по спине — невесомо, будто боялся, что она исчезнет от малейшего прикосновения. — Работа. Документы. Совещание в десять. Потом обход. Потом… — Потом ещё тысяча дел, — закончил он за неё. — Знаю. Но они никуда не убегут, Рико. А ты не спала. Я чувствовал — ты не спала почти всю ночь. — Я всегда не сплю. — Значит, пора что-то менять. — Он чуть сжал её в объятиях. — Тебе нужен помощник. — У меня есть Ясу. — Ясу — медсестра. А нужен кто-то, кто разделит с тобой бумажную волокиту. Кто будет напоминать, что нужно есть. Кто будет прогонять тебя спать, когда ты засиживаешься до утра. — Ты предлагаешь свою кандидатуру? — усмехнулась Рико. — Нет. Я предлагаю тебе перестать быть героиней в одиночку. Ты слишком много на себя берёшь. Рано или поздно организм не выдержит. И тогда я, как твой пациент, который проходил курс восстановления после тяжёлого ранения, скажу тебе: «Я же говорил». — Ты наглый, — сказала Рико. Они полежали ещё немного — может, пять минут, может, пятнадцать. Рико слушала его сердцебиение — ровное, сильное. Закрыла глаза и представила, что это не палата, не больница, не Силы Обороны. Что они просто двое, которые проснулись в одной постели в обычном доме, и за окном — солнце, а не серое небо, и не нужно никуда бежать. Но небо было серым. И бежать нужно было. Рико села, поправила халат — мятый, помятый, весь в складках от того, что она всю ночь пролежала на нём. Волосы растрепались, крашеная чёлка торчала в разные стороны. Она провела рукой по голове, понимая, что выглядит как чучело после боя. — У тебя шикарный вид, — сказал Соширо, опираясь на подушку. Он не пытался её удержать. Только смотрел. Взглядом, от которого у неё внутри всё переворачивалось. — Заткнись, — бросила Рико, вставая. — Ну что, завтракать? — Ты выздоровел? — Не совсем. Но это не помешает тебе составить мне компанию. Рико взяла планшет, поправила воротник, нашла свои берцы — она сняла их вчера, когда вошла в палату и сняла когда легла на кровать. Она вышла в коридор. Тихо, на цыпочках, чтобы не разбудить весь корпус. И столкнулась с Ясу. Медсестра стояла у поста, протирая стойку — делала вид, что занята. Щёки её пылали так ярко, что краснели даже уши. Увидев Рико, она замерла — как кролик перед удавом — и уставилась в пол. — Ёкояма-сан, доброе утро, — прошептала Ясу. — Что случилось? — спросила Рико, останавливаясь. — Ничего, всё хорошо. — Ясу. Медсестра подняла глаза. Покраснела ещё сильнее — кажется, это было уже за пределами человеческих возможностей. Она открыла рот, закрыла. Открыла снова. — Я… я утром заходила к Хошина-сан. Перевязку сделать. — Она замолчала, будто надеялась, что Рико поймёт и не заставит договаривать. — И? — И… вы там были. На койке. — Ясу выдохнула так, словно семь кругов ада прошла. — Вместе. Вы спали. И он вас обнимал. Рико молчала. Лицо её ничего не выражало — профессиональная маска, которую она надевала, когда хотела скрыть эмоции. — Ясу, — сказала она спокойно, — ты должна понять одну вещь. — Я ничего не скажу! — выпалила Ясу, прижимая руки к груди. — Я клянусь! Никто не узнает! Я уже полгода работаю под вашим началом, и вы всегда были добры ко мне, спасибо за всё. Я никому ни слова, даже под пытками. Я… — Ясу, — перебила Рико тихо. Медсестра замолкла. Смотрела на неё широко раскрытыми глазами, в которых читалось и уважение, и страх, и какое-то почти детское обожание. — Я не сомневаюсь в тебе, — сказала Рико. — Ты хорошая медсестра. И я знаю, что на тебя можно положиться. Ясу выдохнула — с облегчением, со слезами на глазах, которые она тут же заморгала обратно. — Спасибо, сенсей. Я вас не подведу. Никогда. — Иди работай, — сказала Рико, и в голосе её появилась привычная командирская нотка. — У нас сегодня обход в девять. Не опаздывай. — Хай! — Ясу чуть ли не вытянулась по стойке смирно и улыбнулась — первой настоящей улыбкой после того, как увидела Рико в палате Соширо. Она скрылась за поворотом коридора. А Рико осталась стоять у поста, глядя в стену. Ëкояма пошла к себе в кабинет — в котором не была почти сутки. Включать свет не стала. Скинула халат на диван, упала лицом в подушку и закрыла глаза. В голове крутились мысли: доклад к пятнице, совещание в штабе, Соширо, его рука на её талии, его голос. Она не сказала тогда, что он ей нравится. Не могла. Потому что если сказать — это станет реальностью. А реальность — это когда главный врач СО не имеет права лежать в обнимку с пациентом, будто они в романтической комедии. Но она лежала. И ей было хорошо. Рико перевернулась на спину, уставилась в потолок. — Чёрт бы тебя побрал, Хошина, — прошептала она. — Чёрт бы тебя побрал. Через час у неё был обход. Через два — совещание. Через три — встреча с Гэном по видеосвязи. Но прямо сейчас у неё было пять минут, чтобы просто полежать и подумать о том, что она, кажется, влюбилась. Впервые за много лет. И это было страшнее, чем кайдзю.