Часть 1
12 июля 2024 г., 10:33
Клод смотрел выступление Стэнфорд Кардиналс на чемпионате штата, скучая в лобби отеля. Шёл 1971ый, очередная волна депрессии и прокрастинации в не-жизни старого Сородича, уставшего от своего долгого существования. Лет тридцать назад он наконец покинул Старый Свет, где провел практически всю свою жизнь, но успел не столько подружиться с кем-то, сколько наблюдать, как из-за Второй Мировой Европу заново делили между собой кланы и фракции, с которыми он так и не нашёл общего языка. Многие годы прошли в пустую. Америка ощущалась более устойчивой и масштабной, чтобы распоряжаться властью не оглядываясь на Камарилью.
Вдруг оператор крупным планом выцепил лицо красивого лучезарного юноши, снявшего шлем во время пробежки по полю между четвертями, и комментатор назвал его по имени. «Ричард Дж. Дорранс, главный ресивер сборной» — услышал Клод и не мог уже ни о чём другом думать. Он отменил запланированную встречу и вылетел в Калифорнию следующей ночью. Он и раньше так делал, потакая собственной жажде.
В Калифорнии начался их роман, закончившийся для Ричарда вступлением в тесную семью Тореадорских Сородичей и переездом в Чикаго. Семья Дорранс пыталась наладить контакт с сыном, но после многочисленных скандалов из-за наследства, оборвала дальнейшие попытки.
Ричард был транжирой и гулякой, и единственным, кто останавливал его от прожигания жизни, был тренер, требовавший высоких результатов. Но с расторжением контракта, Ричард покатился в другую сторону. Богатство, успех и красота уже наскучили, и Клоду, на самом деле, не дорого стоило переманить его в свои объятья. Он знал толк в искушениях, и окружил будущее Дитя наслаждениями, в котором купались все его Отпрыски. Однако, заполучив Ричарда, Клод, по обыкновению, постепенно терял к нему интерес. Тем более наблюдая за тем, как Ричард превращается в очередного кровососа без цели существования и страсти. В конце концов он ценил в нем только забавляющую его внешнюю невинность, за которой скрывалось лукавство и похоть, да то, как ловко он мог окрутить кого угодно. К концу второго десятка не-жизни, Ричард стал раздражать Сира, осознавшего, что и он повелся на внешнюю оболочку, как и сотни, а то и тысячи его жертв.
Из троих Сородичей, кому Клод даровал Объятья, самым близким оставался Стивен, который из ночи в ночь действительно прилагал усилия, чтобы оставаться верным и любимым Сыном, он умел сохранить страсть к жизни, искусству, любви, и этим питал ночи Сира.
По сравнению с ним, Жан был не любимцем, но личным секретарем, готовым подхватить дела Клода в случаях обрушивавшейся на того депрессии. Случались ночи, когда он не знал, жив ли Сир, и не решил ли он отправиться к окончательной черте, устав нести бренность существования.
Появившийся третий Сын в семье Клода, тем не менее, добавил ему социальных очков. Их стали называть Анжелини из-за их репутации Тореадорских святош, носивших модные белые костюмы. И, разумеется, потому что Клода принимали за итальянца. Жан ужасно злился, что в Америке никто не разбирался в том, что он вообще-то флорентиец, а Жан вообще француз, не говоря уже об африканце Стивене и британце Ричарде.
Репутация стала невероятно важна для Клода, чем дольше он оставался в Америке. Его домены расширялись, а об Анжелини стали говорить далеко за пределами Чикаго. Поговаривали, что это старый мафиозный клан, участвовавший в борьбе за власть, разбушевавшейся в 80ых и уничтожившей многие итальянские кланы смертных. Однако, на самом деле, они владели ресторанами, прачечными, игорными клубами и антикварными лавками, а прочные связи выстраивали за счет торговли и тусовок с Камарильей.
Была у Клода ещё одна важная отличительная черта, мешавшая работе со смертными и отдалявшая его от мира живых. Его внешность. Когда-то в шестнадцатом веке он был подарен как экзотическая зверушка в служение французскому придворному Короля Франциска I, так как альбиносы встречались ещё реже, чем сегодня. Его волосы были белы, кожа тонкая и прозрачная, а цвет глаз едва различался на бледном лице.
Ох, он умер бы от болезней и истощения, если бы хозяин не увидел в нем нечто большее и не уделил внимания его судьбе. Клод возмужал, стал невероятно ловок и изящен, искусно обращался с рапирой и отличался по тем временам исполинским ростом. Хозяин позволил ему женитьбу в зрелом возрасте, но ребенка Господь так и не успел подарить ему с женой. Они оба погибли в ночь на 24 августа 1572 года, во время резни гугенотов. Правда, Клод очнулся следующей ночью в покоях своего хозяина. И после Становления выдающаяся внешность Клода стала ещё больше выделяться. Он как будто бы светился, как алебастровый истукан: во тьме белая кожа отражала малейшее свечение, создавая вокруг его тела матовое сияние. Глаза, бывшие при жизни бесцветными и воспаленными из-за многочисленных сосудов, наполнились сверхъестественным сиянием.
Хозяин был в восторге от новоприобретенного Дитя, а вот тогдашняя Камарилья упекла его на долгие годы в недры Лувра, подальше от нарушения Маскарада. Есть такая вероятность, что кукухой он тронулся ещё тогда.
Впрочем, человечество не теряло времени и выползало из дремучего средневековья, и уже через какую-то сотню лет ночи начали становиться светлее, огни озарили Францию, возможно то освещал её сам Людовик Солнце. Клод стал покидать заточение в полном восторге от того, как изменился мир, мода и искусство. Ведь бесконечное множество ночей он провел в компании своего Сира, бывшего и настоящего господина, прочих его отпрысков и других Сородичей, имевших возможность покидать застенки Лувра, но не приносящих извне никаких интересных для Клода новостей.
Лишь живой изменяющийся мир развлекал его. Он давно уже стал вампиром, но ужасно выделялся на фоне прочих Сородичей, впадая в отчаяние и прокрастинацию из-за того, как его воротило от бессмертия, которое он должен был провести в компании живых мертвецов. Потому тусоваться с ними он не стремился, а в обществе смертных чувствовал себя пугающим и отталкивающим из-за так или иначе выделяющейся внешности.
Он видел для себя единственный выход в том, чтобы самому создавать вокруг себя то сообщество, что удовлетворит его потребность в ощущении себя живым. Первым, кто скрасил его одиночество был Жан (Господи, каким чудовищным Сиром стал для него Клод), за которым тот просто долго наблюдал из тени, не ожидая увидеть ничего выдающегося. Однако, в какой-то момент Жан его удивил, и Клод захотел стать его близким другом. Очень много времени они провели вдвоём, и в большей степени можно лишь глубоко посочувствовать Жанчику. Вероятно, он и сам стал таким душнилой не от того, что это было очень весело.
Хотя вдвоем им было всяко легче путешествовать и наслаждаться жизнью смертных. Они меняли страны, транжирили наследство Жана, покупали вещи, становившиеся с каждой следующей сотней лет только дороже. Для Жана это даже стало настоящей работой, приносящей ощутимый доход. Клод же по рождению был слугой и не чувствовал себя господином даже в богато украшенном доме и в одежде, достойной короля. Ему опостылели книги, дорогие вещи и роскошные места вслед за нудными Сородичами, так как в них он также не находил страсти. Многие и многие ночи он скитался по крышам, заглядывая в окна и наблюдая как проживают свою жизнь обыкновенные смертные, лишенные бремени вечно скитаться под луной.
На момент, когда у Клода появился Стивен, первому уже перевалило за четыре сотни. К тому времени он успел задолбать Жана, что тот искал любой возможности хоть немного отдалиться от Сира. Хотя и в той ситуации дабы не позволить Клоду сломать неонату психику, воспитанием Стивена занимался Жан, ставший для него гувернером и кормилицей. Впрочем, он получал от происходящего максимум удовольствия. Если Клод был голоден до страстей, а Жан до свободы, Стивен жил в мире наполненном прекрасной музыкой и натуральной красотой, коих в Европе конца девятнадцатого века действительно было в достатке.
Впрочем, и по сей день одно лишь номинальное присутствие Стивена снимает напряжение между первыми двумя, словно воплощая то, чего им обоим не хватало друг в друге столько времени.
Становление Ричарда в их дружном коллективе прошло уже по сложившимся традициям. Клод наигрался с живым, обратил, а с дурным неонатом нянькался Жанчик. Периодически Сир наведывался чтобы умилиться с того, как старшенький ладит с малышами, но к дальнейшей судьбе руку не стремился прикладывать.
Поговаривали, что был и четвертый Сын, которому Клод даровал Становление, но история была довольно мутная, и произошла уже в те времена, когда Ричард редко видел его лично. Так уж устроен был Клод Анжелини, старый как говно мамонта, проваливался в депрессию и выискивал очередного красивого и живого мальчика, который бы напомнил ему, что такое жизнь. У смертных теперь есть антидепрессанты, а Сородичам бессмысленно даже пить тех, кто их принимает, приходится утолять более глубокий голод разными извращениями.
Так вот, в конце девяностых увязался на свою голову за Клодом какой-то охотник на вампиров. Ума небольшого, возможно, раз в одиночку выслеживал такую хтонь, но если уж на него обратил внимание Анжелини, это был очень смазливый парень. Поиграл как кошка с мышонком, вылез из депрессивного эпизода и поволок сопротивляющегося охотника в свои владения. Здесь, конечно, стоит отметить, что у Клода с возрастом стерлись какие-то представления об окружающем его мире, всё-таки смертных он чаще наблюдал по телевизору, чем реально нюхал, чем пахнет двадцатый век. И для него стало большой неожиданностью, что смертный может отказаться от бесконечной и сытой не-жизни, а то и вовсе самоубиться, обретя сверхчеловеческую сущность. Помянем. Могло бы быть реально весело.
Вот с тех пор депрессивные эпизоды Клода практически не прекращаются, и какие-то вспышки социальной активности обычно происходят с какой-то конкретной целью и исключительно ради репутации. Почти сотня лет на континенте показала что в Америке репутация вполне ощутимо конвертируется в золото.
Возвращаясь к истории того, чем на протяжении всего этого долгого времени занимался Жан, стоит отметить, что его авторитет как самого преданного из Птенцов вырос до такой степени, что Сородичи в Камарилье подвывали от зависти, что кто-то обладает таким сокровищем. Клод в момент Обращения видел лишь молодого паренька, достаточно хладнокровного, чтобы отстаивать свою честь, но на самом же деле он обладал просто приличной сноровкой, чтобы сперва резко действовать, а уже потом оценивать свои решения. Глаза боятся — руки делают. Удивительно, сколько раз это спасало и Жана и Клода от неминуемого.
Стоимость репутации Жан оценил намного раньше, чем это успел заметить сам Клод. Он пользовался открывшейся свободой от присутствия Сира и налаживал второстепенные связи. И доналаживался до такой степени, что завел в любовниках какого-то анарха. Это, естественно, страшная тайна и о ней никто не должен был знать. Хотя, если бы даже и узнали, в эту чепуху никто бы не поверил.
Возникновение этих крепких уз между другими его Птенцами и Жаном на самом деле понимал только Клод. Он не столько испытывал привязанность из-за того, что воспитывал их, сколько воспитывал их из-за того что сам не мог создать собственных Птенцов. Какая-то непонятная поломка случилась с самим Жаном в момент становления, что его кровь не могла наделить не-жизнью никого, кроме него самого. К сожалению, и узнал он об этом в весьма драматичной ситуации, пообещав вечную жизнь любимому другу, а вместо этого обрекая того на мучительную смерть. Так он и остался неспособным отделаться от Клода на многие десятилетия, опасаясь остаться не нужным больше никому из Сородичей.
Какого черта Стивен так прикипел к Сиру, Ричард так и не понял. Может, он просто мог ещё кого-то любить? Неизвестно. Ричард не любил кроме себя никого. Либо просто не пользовался слишком громкими словами. Вокруг него всегда был кто-то, кто утолял его потребность в восхищении, какое-то время это был Клод и даже Жан, но чем старше Ричард становился, тем шире и разнообразнее становился круг его поклонников. Среди Тореадоров Чикаго он славился тем, что менял спутников как наряды.
А вот среди прочих кланов его называли не иначе как «один из этих Анжелини», смутно различая тем не менее абсолютно не похожих друг на друга членов семейства.
Освальд встретился на пути Ричарда на какой-то кровавой оргии. Да, Камарилья и Шабаш не должны так просто пересекаться за одним столом, но по факту так иногда бывает. Просто за тем конкретным столом не было Капеллы, поэтому Освальду было не западло и приползти. И именно приползти. Плевать на клятый Маскарад, если искусному Сородичу приспичило отрастить себе пару дюжин задних лапок. А оргия была отличная, такую было бы грешно пропускать.
Действительно ревностные блюстители традиций не посещали такие мероприятия, но из большого любопытства можно было бы и заглянуть одним глазком. Вот Ричард и заинтересовался многоконечностным существом, к которому окружающие относились с благоговейным ужасом. Подсел поближе в самый разгар трапезы, да как начал глазки строить:
«Всегда хотел узнать, что будет, если Становить сиамских близнецов» — небрежно начал разговор Ричард, а к концу ночи Освальд уже показывал ему свою тошнотворную коллекцию.
Освальд оказался настоящим художником, несмотря на то, что в нём видели только скульптора отвратительных существ. Ричард в творчестве цимисха открыл для себя истинное искусство, вероятно, невидимое для Сородичей с более слабыми желудками. Способность лепить живоподобные формы Ричард нашел весьма полезным для себя приобретением, и вкладывал в отношения с Освальдом больше, чем в какие-либо до этого. Он не мог украсть у него его способность, зато мог украсть его сердце. А уж в ответ пощекотать Осси мог его так, куда больше никто бы не пробрался.
Хм, у Жана в любовниках какие-то анархи, когда у Ричарда целый шабашит! Возможно, его неприязнь к Капелле выросла как раз на почве долгих ночей, проведенных за разговорами в подземном царстве Освальда. Уж ему было что рассказать. Вряд ли Осси был сильно моложе Клода, раз его истории уходили в не менее темные века, но кровь его была явно более могущественной. Их встречи после знакомства никогда не выходили за пределы убежища цимисха, и наличием этой связи ни один из них не спешил делиться даже с самыми близкими. Зачем Ричарду настолько завышать планку своих любовников? А для Освальда Ричард стал тайной музой, как бы это ни звучало. В отличие от Клода цимисх смог оценить открывшуюся перед ним глубоко извращенную сущность, сокрытую за невинными глазами и улыбкой. Ну просто сказка о Красавице и Чудовище, только наоборот.
Они проводили ночи и ставили эксперименты, Освальд как цирковой фокусник сворачивал из плоти разнообразные фигуры, а Ричард хохотал как больной. Но наибольшим успехом пользовался фокус во время которого Осси принимал точную копию тела Ричарда, и тот с особенной страстью занимался с ним любовью.
Тайные встречи с Осси добавляли особый привкус в творившиеся на поверхности танцы Анжелини вокруг Капеллы. Чего Ричард точно никак не мог понять, так какой вообще интерес в этом всём был для Клода, никогда не водящим дружбы с Сородичами за пределами тесного круга избранных. «Дед свихнулся окончательно и ударился в политику, сраная Америка и этого старикана затянула в свои махинации» — вероятно самый глубокий вывод, сделанный за спиной Сира его же Птенцами.
Когда в Элизиуме заговорили о Гобелене тремеров, Ричард всё ещё не понимал, что к чему, пока не обсудил эту новость с Освальдом. То, что его Сир давно и безвозвратно ебнулся, Ричард никогда не подвергал сомнению, пока Осси не поделился собственным видением ситуации:
«Старые Сородичи потеряли понимание ради чего они существуют. Твой Сир ищет ответ через магию плетения. Ты говорил, он давно пытался наладить общение с Капеллой, и, видимо, сейчас ему всё же удалось договориться о какой-то взаимной услуге»
В этот момент в глазах Ричарда Клод ебанулся ещё сильнее. Однако и интерес к Гобелену только вырос. Если Прокрастинатор Клод готов жопу рвать ради артефакта, то вещь более чем стоящая. Жаль только у Ричарда не было ни времени проработать план кражи, ни мозгов всё продумать.
После неудачи Ричарда перед Капеллой Осси просил его остаться.
Даже немного клялся защитить ото всех. Но рисковать не-жизнью друг ради друга по-настоящему не входило в их планы. Всё усложняло то, КОМУ Ричард перешел дорогу, и активное участие в этом вопросе шабатитского цимисха вызвало бы ещё больше проблем, чем могло бы решить.
«Когда-нибудь мы снова встретимся и ты сделаешь для меня новых кровавых сиамских близнецов» — единственное, что они смогли пообещать друг другу после того, как Осси изменил внешность Ричарда для побега.
