Девять свиданий

***

Томиока едва успевает сделать шаг вперёд, как за спиной раздаётся голос – яркий, лёгкий, будто солнечный луч, выскользнувший из-за тучи. — Гию-сан! Он поворачивается не спеша, привычно медленно, с какой-то необъяснимой тяжестью. Перед глазами появляется знакомое лицо, излучающее тепло и ту самую наивную, бесконечно устойчивую жизнерадостность, от которой у него сводит скулы, как от резкой боли. Камадо. Вечный источник энергии. Неугасающее пламя, сияющее даже тогда, когда, казалось бы, всё давно догорело. Томиока позволяет себе неуклюжую, почти неощутимую улыбку. Только уголки губ двигаются так мало, что, кажется, только сам Гию об этом знает. – Танджиро, – коротко кивает он в ответ, пряча глаза в тень упавшей на лоб чёлки. Она раздражающе щекочет кожу, но он не спешит её поправлять – застыл в какой-то странной нерешительности, как будто прикрывается ею от излишней яркости своего собеседника. Камадо говорит быстро и воодушевлённо, на одном дыхании, перескакивая с мысли на мысль. Гию не всегда улавливает всё сразу, но кивает – не ради вежливости, а чтобы не прерывать ритм этого живого потока слов. Иногда мычит – коротко, едва слышно – но достаточно, чтобы Танджиро понял: его слышат. – Ох, Гию-сан, а не хотите пообедать вместе? Вопрос прозвучал просто, без лишней навязчивости. Но почему-то отозвался где-то глубоко под рёбрами. Гию кивнул чуть дольше обычного, будто бы медленно отрываясь от своих мыслей. Он сказал себе, что это просто из вежливости. Просто чтобы убить время. Просто чтобы не возвращаться домой, где стены давят на тебя не хуже стальных прутьев. Они заходят в первое попавшееся кафе. Тёплый свет, гул голосов, деревянные столы с крохотными цветами в стеклянных вазах. Всё тихо, мирно, уютно. Гию скользит взглядом по обстановке, как будто проверяет на безопасность. Сердце уже не гудит от тревоги, но старые привычки остались. Они садятся у окна. Камадо ненадолго отходит – видимо, сделать заказ – и вскоре возвращается с той же непоколебимой улыбкой. Словно солнце, зашедшее за горизонт на секунду, вновь поднялось. Он снова говорит. О разном. О повседневном. О глупом. Но Томиока отвечает. Честно. Не потому что надо, а потому что вдруг захотелось говорить. – Как ваши дела на личном? Вопрос вспарывает воздух, как острое лезвие. Повисает пауза. Гию опускает взгляд в тарелку. Горячий пар щекочет лицо. Привычное движение: палочки в левую руку. Он уже не думает о том, что раньше было по-другому. Тело помнит как есть, как писать, как быть. Он свыкся. Почти... – Всё хорошо, – говорит он после долгой паузы, и голос звучит ровно, почти уверенно. Танджиро смотрит на него удивлённо, даже слегка растерянно. А потом, как всегда, улыбается. Тепло, искренне, так, как умеет только он. – Наконец нашли невесту? И Томиока неожиданно для самого себя смеётся. Коротко, но с настоящей улыбкой в глазах. – Жениха, скорее. Камадо хлопает глазами, не веря. На его лице появляется тот самый взгляд – детский, открытый, полный неподдельного удивления. – Да что вы! Кто это? Томиока смотрит в окно. Солнечный луч ложится на деревянную поверхность, тонкой полоской пересекает его запястье. – Сек-рет, – отвечает он чуть смущённо, но с таким лёгким внутренним теплом, будто только что раскрыл крошечную, но бесценную часть себя.

***

Свидание первое. Ханаби. Гию не сразу понимает, что именно услышал. Слова будто бы скользят мимо, как шум прибоя – вроде знакомый звук, а смысл ускользает, растворяясь в голове, полной тишины. Он моргает. Медленно. И зачем-то переспрашивает – то ли от растерянности, то ли потому что не верит. – Ты оглох, что ли, Томиока? – раздражённо вздыхает Санеми, бросая на него взгляд с лёгкой насмешкой, в которой прячется что-то непроизнесённое, – Говорю: давай сходим. На фестиваль. Посмотрим на фейерверки. Всё равно тухнешь в комнате днями. Это сказано буднично, почти... небрежно. Но Гию ловит в этих словах что-то упрямо-тёплое, почти заботливое. И отвечает сразу, почти резко, с таким напором, что даже сам удивляется: – Хорошо, пойдём. Он не отводит взгляда. Просто смотрит в фиалковые глаза. Гию и правда идёт. Более того – он заранее выходит в город, медленно шагая по тихим улицам в поисках подходящего кимоно. Его старые – тёмные, строгие, больше походили на траур, чем на праздник. Он выбирает новое: неяркое, но свежее, с тонким синим узором, будто рябь на воде. Оно слегка холодит кожу, когда он надевает его, и от этого ощущения внутри почему-то теплеет. Улыбка – редка, почти неузнаваемая – появляется на его лице, когда он, всё ещё немного растерянный, замечает Санеми у входа на фестиваль. Шиназугава стоит, сунув руки в карманы, и что-то тихо бурчит себе под нос, отводя взгляд. Но потом поднимает глаза и замирает. Потому что Томиока, непривычно светлый, с этой мягкой, искренней улыбкой, будто бы вдруг стал ближе, теплее, живее. И у Шиназугавы сердце начинает колотиться так громко, что он едва не шепчет себе под нос: "Ну ты даёшь… Томиока…" Они идут рядом, неспешно. Проходят мимо ярких киосков, где в воздухе пахнет карамелью, жареными кальмарами и палёной древесиной. Покупают ерунду: деревянные игрушки, которые непонятно куда потом девать, и сладости, от которых язык слипается. Иногда их руки случайно касаются, и каждый раз у Гию поднимается лёгкий озноб. Не от холода – от странного, нового тепла. А потом начинается фейерверк. Первый хлопок – и в ночном небе распускается огромная огненная хризантема. Томиока вскидывает голову и невольно выдыхает – так искренне, так по-детски удивлённо, что даже сам замечает, как сильно сжимает край рукава. – Как же… – Красиво, – тихо договаривает за него Санеми, стоящий совсем рядом. Его голос низкий, немного хриплый, как будто и он тоже не ожидал, что будет так. И они просто смотрят. Молча. На яркие вспышки над головами. Каждый раз, когда небо озаряется, глаза Томиоки становятся чуть светлее. И Санеми видит это. Запоминает. – Давай на следующий… тоже пойдём? — вдруг звучит рядом. Гию произносит это неуверенно, как будто боится, что ответ будет шуткой или отговоркой. Санеми смеётся. Тихо, без насмешки. Просто потому, что глупо отказываться, когда рядом с тобой человек, от которого хочется не уходить. – Пойдём.

***

Свидание второе. Под дождём. – Томиока. Шиназугава говорит это тихо, почти на выдохе, как будто что-то решает внутри себя в ту самую секунду. Берёт его за руку – не резко, не насильно, а будто бы просто… зовёт. Коротким, почти машинальным движением подтягивает ближе к крыльцу, где ещё не успело промокнуть дерево под ногами. Гию не сразу понимает, что происходит. Не спрашивает – только немного склоняет голову, будто пытается услышать, что происходит в голове у Санеми. Но не отстраняется. Не вырывает ладонь. Стоит рядом: тёплый, молчаливый, как всегда. С неба сыплется мелкий дождь. Такой, который будто бы не заметен, но уже через минуту одежда начинает липнуть к спине, и волосы тяжелеют от влаги. Он не шумит, не стучит, не хлещет – просто шепчет. Упрямо, касаясь всего вокруг. Томиока всегда считал такой дождь предвестником тревоги. Он будто чувствовал за ним нечто большее – следующее за каплями затаённое напряжение, дрожь в воздухе, будто молния уже где-то рядом, ещё не ударила, но готова. Воспоминания об оглушительном раскате грома, о вспышках, что на секунду вырывают из темноты всё спрятанное, всегда заставляли сердце сжиматься. Но сегодня всё было по-другому. Сегодня небо было серым, но не враждебным. Воздух пах мокрой землёй и чем-то знакомым, почти домашним – тем, что приходит только в тишине. Только в безопасности. Собаки где-то вдали тявкнули на тень, что пробежала мимо – коротко, резко. И Гию вздрогнул. – Боишься? – звучит рядом. Голос хрипловатый, как будто и сам тихо вибрирует вместе с дождём. Санеми не смотрит прямо в глаза. Он сжимает его ладонь крепче, медленно переплетая пальцы, будто проверяя: здесь ли он? Остался ли? – Нет, – качает головой Томиока. Говорит спокойно, тихо, – Мы промокнем, Шиназугава. – Это единственное, о чём ты думаешь? – усмехается тот. Почти с вызовом, но без злобы. И правда… чего он так волнуется? Мокрая одежда? Прохладные капли, скользящие по шее и за ворот? Раньше, в другом времени, он с Сабито бегал под таким же дождём. Сандалии шлёпали по лужам, волосы прилипали ко лбу, а в груди было так легко, что можно было почти взлететь. Они смеялись, падали в траву, швырялись грязью и спорили, кто первый забежит обратно в дом, насквозь промокший, но счастливый. В такие моменты он становился ребёнком. В такие моменты было по-настоящему тепло. Сейчас, стоя рядом с Санеми, он впервые за долгое время ощущает нечто похожее. Он смотрит в лицо Шиназугавы. Под дождём тот кажется чуть мягче, спокойнее – вода струится по вискам, по скулам, скатывается с подбородка. Губы чуть приоткрыты, дыхание совсем ровное. И в его взгляде нет нетерпения. Только ожидание. И Гию вдруг хочет вернуть эту лёгкость. Не для себя даже. Для них обоих. Он делает шаг вперёд, выходит из-под навеса. Капли дождя сразу падают на плечи, проникают в ткань – сначала чуть прохладно, потом становится всё равно. Он поворачивается, чуть прищурившись от струящейся по ресницам воды, и улыбается. Неуверенно, но искренне. – Если ты меня поймаешь, я сделаю тебе охаги. Санеми вскидывает брови. Молчит пару секунд, будто осмысляя, что именно сейчас сказал этот чёртов Томиока. Потом усмехнулся. Сухо, резко, но как-то… счастливо. – С огнём играешь, – бурчит он, уже сделав шаг вперёд. – Скорее с ветром, – отвечает Гию, и с этими словами разворачивается и бежит. Он смеётся. По-настоящему. Громко. Лёгким, чистым смехом, который разносится в дождливой тишине так, будто сам воздух становится легче. Он почти скользит по траве, перепрыгивает лужи, не оглядывается, но чувствует, как за спиной, с характерным хрустом ветки под ногой, Санеми тоже сорвался с места. Это не гонка. Не игра. Это что-то другое. Впервые за долгое время – просто быть. Без тяжести прошлого. Без ночных кошмаров, без звона стали, без крови под ногтями. Просто двое, бегущие под дождём. И пока небо плачет над ними, они смеются. Вместе.

***

Свидание третье. На пляже. – Ну и зачем ты притащил меня в такую-то жару? Шиназугава ворчит, щурясь на солнце с выражением глубочайшей неприязни. Лоб нахмурен, губы поджаты. Солнце бьёт в глаза беспощадно, отражаясь от гладкой водной глади и раскалённого песка, словно нарочно. Как будто весь этот день был устроен против него лично. Но шум прибоя… всё же действует успокаивающе. Глухой, ритмичный, почти убаюкивающий. Он катится с волнами, как дыхание, как пульс мира. Море сегодня тихое. Глубоко-синее, почти прозрачное на мелководье, будто сама вода тоже не торопится – просто живёт, медленно и спокойно. – Настало моё время вытаскивать тебя куда-либо, – отвечает ему Гию с какой-то ленивой, но тёплой интонацией, будто они не в отпуске, а просто сбежали из чего-то большого, тяжёлого и слишком взрослого. Он опускается на корточки, сбрасывает шлёпки, втыкает пальцы ног в песок и чуть улыбается. Песок под ногами горячий, мягкий, чуть влажный у самой воды. Он словно втягивает в себя напряжение, вытягивает усталость. От него идёт тепло, не обжигающее — уютное, как от подушки, лежавшей на подоконнике под солнцем. – Прекрасно, – бурчит Санеми, поддевая рукав, – Я тебя утоплю. Томиока смеётся. Не этим своим сдержанным смешком, а по-настоящему – звонко, слегка надтреснуто. И Шиназугава, сам не ожидая от себя, вдруг ловит себя на мысли: чёрт возьми, он любит этот смех. Такой странный, непохожий, будто редкий музыкальный инструмент, который долго стоял в пыли, и вот наконец-то кто-то снова взял его в руки. – Да-да, – говорит Гию всё ещё с улыбкой. — Ты сначала попробуй. И Шиназугава пробует. Конечно, пробует. Потому что как иначе? Он быстрым, почти юношеским движением хватает его за талию, роняет обоих с пирса в воду. Холодное море обволакивает, словно резко выдергивая из жара — в другое измерение, свежее, прохладное, жадное на прикосновения. Гию всплывает первым, моргает, смахивая капли с лица. На лбу мокрые пряди. Он смеётся. Опять. Он подхватывает его за плечи, чуть грубовато. Не от злости. От... чего-то другого. Сам ещё не разобрался. Держит крепко, будто проверяя, что тот по-прежнему здесь. Что не исчез. Гию, похоже, чувствует это. Не отстраняется. Наоборот – чуть наклоняется ближе, опираясь лбом о лоб Санеми. Улыбается. Тепло. До невозможного. И вдруг Шиназугава ловит себя на мысли, что это похоже на сон. Реальный, ясный, но всё равно чуть мутноватый по краям, как бывает в полудрёме. Море, солнце, его голос рядом, этот чёртов мягкий взгляд, которого он никогда не знал раньше – всё это кажется каким-то чужим. Но таким... нужным. – Ты часто улыбаешься, когда рядом вода, – бурчит он в пространство между ними. – Просто ты не замечал, – лениво отвечает Гию, как будто давно знал этот вопрос и терпеливо ждал, когда тот дозреет. И Санеми даже не спорит. Они ещё долго болтаются в воде, лениво перекатываясь с волной на волну, как две выловленные судьбой души, которым позволено – пусть ненадолго – отдохнуть. Потом будут разговоры, саке в бутылке, песок в волосах и вечернее солнце, мягкое, почти медовое, скользящее по плечам. А потом он вытаскивает его на берег. Смеясь.

***

Свидание четвёртое. Дома у Шиназугавы. – У тебя просторно, – замечает Гию, едва переступив порог. Он оглядывается, оценивающе, но без лишней помпезности. Просто смотрит. Просторная прихожая, светлые стены, минимализм, почти монашеский порядок. Ничего лишнего, всё дышит воздухом и сдержанной чистотой. И в этом – вся суть Шиназугавы. Санеми хмыкает, бросая ключи на полку. – Ну да. Я ведь не в халупе живу. Томиока, шедший чуть впереди, резко тормозит, словно в него въехала телега с дровами. Поворачивается медленно, строго, и в глазах – не просто укор, а целая грозовая туча над морем. – Ты… назвал моё поместье халупой? Блондин выдерживает пару секунд взгляда, прежде чем сдаваться. Вздрагивает уголками губ, зажимает смеющийся звук в кулаке. – Общение со мной явно не идёт тебе на пользу, – бормочет себе под нос, и уже неважно, услышал ли Томиока. Выражение его лица становится ещё злее, почти комично. Секунда, и Гию театрально закатывает глаза. Слишком медленно, чтобы не быть нарочно. Может быть, если бы он был каплю злее – или чуть менее воспитанным – дал бы блондину подзатыльник. Так… профилактически. Но нет. Он просто фыркает. И идёт дальше. – Идём, покормлю тебя, – бросает Шиназугава, словно устал быть хозяином, который всё объясняет. Хватает его за рукав и уверенно тащит по дому, как будто знает, что тот не вырвется. Коридор длинный, прохладный, пахнет деревом и чем-то терпко-чистым. На стенах – ничего. Ни фото, ни рисунков, только редкие лампы, да ровные полоски света на полу от окон с западной стороны. Смеркалось. Солнце ложилось за горизонт медленно, почти театрально. В окна лился тёплый янтарный свет, ласково освещая тени на стенах. Но они – плевать хотели на это. Потому что в жизни бывает время, когда всё вокруг – фон, а главное происходит между двумя людьми, сидящими на одной кухне. Когда Шиназугава ставит перед ним тарелку – бог ты мой – с его любимым блюдом, Томиока удивляется. Не как обычно: сдержанно, молча. Нет. В его глазах впервые за вечер появляется настоящее, яркое, детское изумление. Как у ребёнка, получившего подарок, о котором боялся даже мечтать вслух. – Откуда ты…? – начинает он, опуская взгляд на еду, как будто она вот-вот исчезнет. – Ты всегда его заказываешь, – перебивает Санеми, не смотрит в глаза, но улыбается краем губ, – Я, конечно, не шеф-повар, но надеюсь, что получилось хотя бы съедобно. И тут Томиока его обнимает. Впервые. Неуверенно. Осторожно. Но по-настоящему. Как будто за что-то большое – не только за еду. А за внимание. Санеми неловко отводит взгляд, но через секунду всё же возвращает объятие. Не таким же осторожным, нет. Его объятие крепкое, надёжное, с долей смущения. И он сам не понимает, почему так отчаянно не хочет отпускать. —–Уже стемнело, – проговаривает он позже, стоя у раковины. Держа тарелку, на которой аккуратно выложены охаги – идеально сделанные, с равными краями. У него, оказывается, руки удивительно точные, – Останешься на ночь? Гию поднимает голову. Он всё ещё сидит за столом, лениво размешивает чай. Взгляд спокойный, но тёплый. – Я бывший столп воды, забыл? – Вдруг к тебе пьянчуги пристанут? – Я умею драться. – Нападут сумасшедшие? – Отгоню. – Томиока, твою мать, – Шиназугава резко оборачивается, – Оставайся. Или я собак направлю. Он стоит, упрямо уперев руки в столешницу. Лицо его в полутьме, но голос звучит так, будто это не просьба – почти мольба. «Пожалуйста, останься. Мне спокойнее, когда ты здесь». Томиока улыбается. Не как обычно, устало или поверхностно. А по-настоящему. С теплом. С доверием. – Ну раз ты угрожаешь собаками… Он не договорил. Не нужно. Они ещё долго сидят в полумраке кухни, за окном стрекочут цикады, и ночь опускается на дом так мягко, будто сама тоже хочет остаться.

***

Свидание пятое. В лесу. – Шиназугава, – вдруг проговаривает Гию, глядя куда-то вперёд, под ноги, вглубь лесной тропы, – Помнишь… у нас ведь часто бывали миссии здесь? Тихо. Без ностальгической интонации, без попытки казаться сентиментальным. Просто факт. Просто… память, пронесённая сквозь годы. Воздух тёплый, но не душный. Солнце пробивается сквозь листву тонкими, подрагивающими полосками, и кажется, будто сам лес выдыхает, затаив дыхание. Покой. После долгой войны. После того, как тишина стала не предвестником опасности – а просто тишиной. Санеми не отвечает сразу. Останавливается, как бы впитывая это пространство: листья, покачивающиеся над головой, стрекотание сверчков, чуть слышный шум ручья где-то рядом. И слова, сказанные не ради разговора. – Помню, – произносит он наконец. И, кажется, даже прикрывает глаза на миг. Тогда лес казался живым существом, укрывающим демонов, наблюдающим из-за деревьев, выжидающим. Но теперь… теперь лес просто лес. Никаких теней, таящихся в корнях, никаких пронзительных криков в ночи. Только ветер, только тепло. И вот Санеми вдруг осознаёт: мир снова дышит. Словно открыл глаза после долгой лихорадки. Может, из-за победы. Может, потому что рядом тот, кто умеет молчать правильно. Кто не требует, не лезет, не ломает. Кто просто идёт рядом, как будто так и надо. Они ступают по тропе медленно. Порой не говорят вовсе. Не потому что нечего, а потому что и не нужно. – Странно, да? – произносит Гию, и в голосе почти детское удивление. – Лес тогда казался враждебным. А сейчас… Он не договаривает. И правда, сейчас он будто дышит мягко. Как будто тоже рад, что всё закончилось. Рад, что в нём снова ходят люди не с мечами, а с тишиной в сердцах. С благодарностью. Шиназугава делает пару больших шагов вперёд, быстро, решительно. Настигает Гию и… приобнимает его. Сначала будто неуверенно — осторожно, как будто касается птицы, боясь спугнуть. Но потом крепче. Увереннее. Рука ложится на плечо Томиоки, как что-то естественное, как якорь. Гию не вздрагивает. Не отшатывается. Он будто и ждал этого. Просто чуть ближе прижимается, утыкаясь лбом в чужое плечо. А может, просто делает вид, что смотрит на траву. На корни. На землю. – Ты тёплый, – шепчет он. Очень тихо. Будто это — самое сокровенное. И Санеми вдруг чувствует, как эта простая фраза прокатывается по позвоночнику волной. Как напоминание: да, ты живой. И ты нужен. Он сжимает плечо чуть крепче. Чуть ближе. Не словами – действиями. Птицы поют где-то в кроне. Ручей булькает сбоку. Всё по-настоящему мирно. И странно, и страшно быть счастливыми. Словно они украли это состояние у самой судьбы. Словно идут по лезвию, боясь спугнуть этот покой. – Гию, – негромко говорит Санеми, – Ты же понимаешь, да? – Что? – Что всё это… теперь наше. И Томиока не отвечает. Только кивает. Лбом. К плечу. Потому что да. Он понимает. Это определённо один из лучших дней их жизни. И, впервые, они знают, что такие дни не закончатся.

***

Свидание шестое. На рынке. – Томиока, у тебя тут мышь повесилась. Голос Санеми раздаётся из кухни с раздражённой прямотой, будто не с пустыми полками столкнулся, а с призраком. Гию, подметающий на веранде, оборачивается, складывает газету, встаёт. Ему даже делается немного стыдно. Гость-то пришёл, а кормить нечем. Всё как-то не по-хозяйски. Он заходит в кухню, но не успевает сделать и пары шагов, как врезается в широкую грудь Шиназугавы. Тот, кажется, только и ждал, чтобы отругать его, но вместо этого ловит за плечи, не давая упасть. – Осторожней, – в голосе не столько раздражения, сколько обеспокоенности, — Ты хоть ешь вообще? Гию хмурится, но молчит. Шиназугава тоже молчит, но хватает его за рукав и поворачивается к двери. – Пойдём на рынок. Я с голоду у тебя под лавку лягу, а ты и не заметишь. Гию немного растерян – в таких вопросах Санеми всегда бывал решительным. Сопротивляться нет смысла. Особенно, когда он вот так смотрит, прищурившись, будто выискивает причину не доверять. – На рынок, значит? – тихо переспрашивает Томиока. – Ага. И возражать не вздумай. Я должен вытащить тебя из этой голодной ямы. Рынок, как всегда, полон жизни. На прилавках связки редьки, корзины с зеленью, аромат сушёной рыбы и горшки с мисо, выставленные на соломенные маты. Торговки переговариваются сквозь гомон, дети бегают меж ног, старики спорят о цене на сою. Где-то сбоку дымится переносной очаг с жареными данго, над которым суетится пожилая женщина. – Вот это… настоящая улица, – говорит Томиока негромко, будто для себя. Санеми поворачивает голову. – Ну, улица и улица. Ничего особенного. Но взгляд его вновь задерживается не на лавках — на лице Гию. Тот всё ещё в лёгком удивлении, будто первый раз вышел из дома за много дней. И смотрит он на всю эту суету с тем же тихим восхищением, с каким дети впервые видят фейерверки. Шиназугава берёт его за руку. Сначала просто — чтобы не потерялся. Потом — потому что так хочется. — Я плачу. Без разговоров. — Коротко, твёрдо. — Санеми… — Томиока пытается было возразить, но Шиназугава не даёт договорить: — Без «Санеми». Я этого хочу. Впрочем, у Томиоки и не было особо желания спорить. Просто приятно вот так быть рядом. Доверять, позволять о себе заботиться. Когда в его ладони такая уверенная, шершаво-тёплая рука. Они долго ходят между рядами. Шиназугава умело торгуется: то на бобах скинет монету, то редис выторгует дешевле, чем просили. В его голосе — строгость, но и уважение. Продавцы ухмыляются, кто-то узнаёт его. Пакеты набираются быстро. Мисо, рис, немного сушёной рыбы, сладости для Томиоки, как бы между прочим. Он этого даже не замечает сразу, а Санеми не говорит. — Я тоже могу понести, — говорит Гию, когда пакеты становятся уж слишком тяжёлыми. Санеми фыркает: — Ты с одной рукой у нас, помнишь? — Но я ведь не полностью безрукий, — возражает Гию, но мягко. — А всё равно. — Блондин сжимает его ладонь крепче. — Не хочу, чтобы ты её убирал. Мне так… спокойнее. Томиока не отвечает. Просто улыбается. И не отпускает руку. Когда они возвращаются, солнце уже начинает клониться к горизонту. Воздух напоен ароматом пряностей и раннего лета. Где-то вдалеке стрекочет кузнечик, за изгородью лает собака. — Спасибо, — тихо говорит Гию, когда они ставят корзины на веранде. Санеми пожимает плечами. — Не благодари. Просто в следующий раз на тебя и готовка. — Тогда ты точно умрёшь, — вздыхает Томиока. — Если что – хоронить сам будешь. И оба улыбаются. Спокойно. Буднично. Как будто живут рядом так уже сотню лет.

***

Свидание седьмое. В библиотеке. Библиотека пахла старыми чернилами, бумагой и сухими досками пола. Свет пробивался через мутные стекла, оставляя на полках тонкие полосы золота. Было тихо. Настолько, что каждый шаг отдавался глухим эхом между стеллажей. Они бродили там уже, кажется, добрый час. Томиока, сосредоточенно хмурясь, вынимал книгу за книгой, перелистывал страницы с почти священной внимательностью: будто прислушивался к бумаге, к каждому слову, к каждой точке. Он смотрел на названия, шептал их себе под нос, примеряясь. Санеми чуть не умер от скуки. — Боже, — бормотал он себе под нос, глядя, как спутник очередной раз сдувает пыль с корешка. — Да они тут все одинаковые. Бумага и чернила. — Это ты зря, — отзывается Томиока, не глядя на него. Перелистывает тонкий томик в тканевом переплёте, касается краешка страницы. — Книги, как люди: у каждого свой голос. Санеми фыркает, руки в рукавах хаори. — Меня больше интересуют сами люди, чем то, что они пишут. Гию поворачивается, с чуть приподнятой бровью. Говорит спокойно, но в глазах — недовольство. Или, может быть, лёгкая обида. — Думаешь, я книжный червь? Или человек, у которого друзей нет, кроме мёртвых авторов? — Да нет же. Просто, ну… — Санеми почесал затылок, — …просто я в этом смысла не вижу. — Ясно, — выдыхает Томиока. Медленно. Тяжело. — Скучные, значит. Он не говорит больше ни слова, только снова берёт книгу. И ещё одну. И третью. Складывает в аккуратную стопку у себя на руке. Молчит. "Может, если бы ты читал, — думает он, — ты бы мне письма писал. Хоть короткие. Хоть иногда." — Бери уже, что нужно, — ворчит Шиназугава, опираясь на стеллаж. — Я спать хочу сильнее, чем жить. Гию почти улыбается. Почти. Тихо. Потому что в библиотеке шуметь нельзя. — Поможешь донести? — кивает на книги. — Одной рукой не слишком удобно. — Конечно, — мгновенно отвечает Санеми. Слишком быстро, будто ждал. Он забирает книги. Молча. Но не отходит — остаётся стоять совсем рядом. Непозволительно близко. Сердце Гию пропускает удар. И прежде, чем он успевает понять, зачем — тянется вперёд. Лёгкое касание. Нерешительное. Плотные губы жмутся чужой щеке. Полсекунды. Он отпрянул. — Прости, я... Но Санеми не даёт договорить. Рывком тянется к нему. Цепко, как в бою. Только не со злостью — с жадностью. С затаенным голодом, будто держался, сдерживался. Мёртвые бабочки в его животе вспорхнули, как будто ожили. Ужасно, красиво, тянуще. Он целует его по-настоящему. В первый раз — по-настоящему. Жмёт его ближе, сильнее, будто хочет втоптать в себя, будто хочет соединить их вместе. И у Томиоки дрожат пальцы. Когда он всё же отстраняется, пусть на миг: губы покраснели, дыхание сбилось. — Мы всё ещё в библиотеке, Шиназ— — Замолчи. — хрипло, тяжело выдыхает Санеми. И целует снова.

***

Свидание восьмое. Дома у Томиоки. — Томиока, ты занят? Голос Шиназугавы прозвучал в комнате как всегда резко, будто в ней нечего было ловить, кроме дела. — Не совсем, — Гию не оборачивается. Стоит у комода, тщательно протирая его влажной тряпкой, двигается спокойно, размеренно. — Просто пыль протираю. Шиназугава делает пару шагов вперёд. Медленно. Будто присматривается. — Странное дело, — произносит он вдруг, задумчиво, будто вслух размышляя. — Мне кажется, раньше они были больше. — Что — они? — Томиока повернул голову, но не успел даже повернуться полностью, как его мягко, но уверенно прижали к комоду. — Твои бёдра. Или… — голос Шиназугавы понизился, стал почти ленивым. — Зад. Вот когда тебе было девятнадцать... Тишина повисла на долгий миг. И только затем Гию, оторопев, прошипел: — Ты с ума сошёл. Он даже не мог сразу вывернуться — то ли от шока, то ли от того, что ладони Санеми оказались уж слишком цепкими. И слишком наглыми. — Это… вольность, — наконец выговаривает он, вспыхнув лицом. — Ага. Но ты всё равно не ушёл. Гию молчит. Протягивает тряпку. И со всей силы — по плечу наглеца. — Извращенец! Санеми отшатывается, но едва на шаг. Усмехается, почти довольный собой: — Но ты ведь не прогнал меня. Гию молчит. — Значит, всё-таки ты от меня без ума. — Не отрицаю. Он аккуратно кладёт тряпку на край стола. Разворачивается сам. Подходит. И целует: крепко, как будто наваждение. Руки обвивают шею, губы ищут ответа. Жадно, по-взрослому. И теперь уже Шиназугава замирает, совсем не уверенный, кто из них начал, а кто продолжил. — Так значит… ты и тогда уже… — шепчет Томиока, прерывая поцелуй. — Смотрел на меня? — Не то слово, — хрипло отвечает Санеми. — В корпусе не было никого, кто бы так хорошо выглядел сзади. Даже Канроджи проигрывала. Гию фыркает, улыбаясь. — Игуро бы разорвал тебя в клочья, услышав такое. — Пускай. Я хотя бы посмотрел честно. И целует снова. На этот раз — глубже. Спокойнее. Увереннее. Как человек, который знает, чего хочет. И больше никуда не спешит.

***

Свидание девятое. На крыльце. Вечер стоял тёплый, пахнущий влажной землёй и цветущей сакурой. Гию сидел на деревянном крыльце дома, чуть наклонившись вперёд. Пальцы слабо сжали чашку с ещё горячим чаем. И Санеми смотрел на него. Долго. Молча. А затем всё же сказал: — Хочешь провести со мной остаток жизни? Молчание. Порыв ветра качнул ветви сакуры, лепестки закружились в воздухе. Один из них, не спеша, опустился прямо на макушку Томиоки. Санеми шагнул ближе. Сделал то, что не позволил бы себе ещё год назад: аккуратно, почти по-родственному, снял лепесток с тёмных волос. И в тот же миг Гию поймал его ладонь. Не грубо — просто, чтобы не отпускать. — Это… признание? Голос его был тихим, будто боялся распугать смысл слов. Он смотрел на него снизу вверх — с надеждой и чем-то почти детским в глазах. Санеми чуть кивнул. — Да. Несколько секунд Томиока молчал. — Тогда… и ты. Проведи со мной остаток жизни. Шиназугава, сперва недоверчиво, а потом уже с неприкрытым весельем, рассмеялся. — А куда я, по-твоему, от тебя денусь? И сел рядом. Близко. И чай в чашке ещё был тёплым, но ладонь в его руке — теплее. И, кажется, впервые за долгое время, в этом мире стало так по-настоящему тихо.

***

— Гию-сан? Танджиро чуть наклоняется вперёд, будто желая заглянуть ему в глаза. Он даже машет рукой перед лицом старшего, с тревогой всматриваясь в его лицо. Гию моргает. Медленно возвращается в реальность. — Ах… прости. — Я уж было испугался, — Камадо выдыхает с облегчением и присаживается обратно. — Вы ни на что не реагировали почти десять минут… Я звал вас. А еда, увы… остыла. Он смотрит на тарелку напротив с настоящей печалью — будто не еда остывала, а сердце. — Прости, — тихо говорит Гию. — Просто… задумался. Танджиро мягко улыбается. Сколько раз он уже так улыбался ему — искренне, по-доброму. Который раз? — О вашем женихе? Никакой насмешки. Ни малейшей тени осуждения. Только тепло. И тишина. Гию смотрит в чашку, где чай давно остыл, и отвечает спокойно: — Да. Именно о нём. И ни слова больше не нужно.