мечта супергероя

— Следующий вопрос, тысячи людей мечтают стать Вами. А о чём мечтаете Вы?       Стать кем-то другим, твою мать, кем угодно, но не собой.       И почему они вечно задают этот вопрос? На каждом чёртовом интервью его спрашивают о мечтах, глобальных планах на будущее или видении идеального мира, ожидая услышать слизанный со страниц комиксов ответ в стиле Капитана Америка или хотя бы Железного Человека, будто в Игоре есть что-то от них, будто у него по венам течёт суперхрень, дающая мышцам силу поднять машину как велосипед и пробежать весь Петербург без остановок, будто у него есть гениальный мозг и крутой костюм с наворотами. У него нет ничего из этого, костюмы, интеллект и миллиарды — это про Разумовского, и одна проскользнувшая мысль о чёртовом Чумном Докторе выламывает рёбра наружу.       Игорь не хочет думать о медовых волосах, подрагивающих ледяных пальцах, тревожной глубокой синеве или жалящем золоте. Но думает, иначе просто не может, словно разум, всегда преданный, спасающий, надёжный, вдруг вонзил нож в спину и гадко ухмыльнулся —       думал, ты меня контролируешь? думал, я твой друг?       И в качестве ответа воспроизводит рукопожатие в комнате, пропитанной вонью крови, пота и дорогущего шампанского, неловкую улыбку на уставшем лице и забавную футболку, босые ступни, неловкий проворот в пёстром халате и широко раздвинутые ноги после настойчивого предложения выпить вместе. А следом, затрещиной после смущённого поцелуя — мощный хук в челюсть, обжигающий жар пламени, безжалостные удары, сыплющиеся беспорядочным градом, ядовитая улыбка и осиный взгляд. Такой контраст, будто два разных человека, и кто из них настоящий? Чокнутый серийный убийца, возомнивший себя вершителем судеб, или робкий, но целеустремлённый хороший человек?       Какого дьявола он вообще задаётся этим вопросом, тараканы в чужой башке — не его проблемы, он своё дело сделал, поймал и сдал преступника, вернув городу покой, но не себе, на него поимка Разумовского не подействовала, как нейролептики на психа, и потому сейчас он криво изображает улыбку, глядя на журналистку и пытаясь придумать ответ.       Ложь, сказанная в сотый раз, всё ещё ложь? Ложь, которую он очень хочет сделать правдой, всё ещё ложь?       Естественно, Игорь не дурак, но тем не менее — его руки принимают тот злополучный фужер из тончайшего стекла, наполненный искрящимся шампанским, и пальцы непривычно-ласково касаются шелковистых растрёпанных прядей, прячущих половину красивого лица. И он садится рядом, достаточно близко, чтобы ощутить запах одеколона, что-то сладковатое, чуть пудровое, приятно и ненавязчиво обволакивающее коконом, и их колени почти соприкасаются, и желание придвинуться ближе жжёт мышцы. Разумовский робко чокается бокалом, отпивает и пьяно блестит океанскими глазищами, большими, потемневшими, влажными, и Игорю очень хочется целоваться. Но рисунок в старой тетрадке и красная печать в личном деле держат на коротком поводке, не позволяя двинуться вперёд, и он замирает, изучая, пытаясь найти схожесть между очаровательным парнем перед ним и психопатом в маске — предсказуемо не находит ничего и целует перед рассветом.       Выламывает затянутую в броню руку, сдёргивая переливчатое топливо, и вжимает грудью в массивный стол, зло стиснув зубы и игнорируя насмешливый смешок, скрывающий боль от множества ушибов и разбитой губы. Игорю стоит бросить сволочь в окно, следом за стулом, но он резко разворачивает Разумовского, вглядываясь в неестественные жёлтые глаза и ища там синеву — и получая кулаком под дых. Было глупо рассчитывать, что Чумной Доктор застынет в страхе, конечно, и Игорь резво швыряет его на стол, окончательно разбивая экран под сдавленный стон, отозвавшийся чем-то странным в животе. Вся ситуация странная, и разлёгшееся тело в костюме, отдающим супергероикой, не упрощает понимание происходящего, как и рассыпавшиеся огненным вихрем волосы, как и красные от крови губы, как и в целом распростёртый перед ним Разумовский.       Что делать? Игорь всматривается в искажённое болью и издёвкой лицо, прослеживает путь языка, слизавшего кровь, и внутри всё кипит не от азарта драки, не от волны адреналина из-за близости смерти, не от злости, от чего-то другого, почти забытого, почти незнакомого, и Игорь сдаётся этому чему-то, склоняясь и впиваясь в чужой рот яростным жадным поцелуем. Разумовский замирает на мучительно сладкие секунды, а затем упирается в плечи, отталкивая, кусает и возится, сопротивляясь, и его возмущение дребезжит в воздухе ультразвуком.       И Игорь предлагает выпить, обнимая отбитый бок и игнорируя гудящую голову — а Разумовский, застывший напротив, хлопает ресницами и кивает, кажется, не ожидая этого ни от себя, ни от него. Да он и сам не знает, зачем позвал, ему бы к Прокопенко, принять душ и пару стопок самогона, вытерпеть осмотр от тёть Лены и поесть что-то нормальное, но вместо этого он ведёт фактически незнакомого парня по улицам Питера и рассказывает о нелепых рабочих ситуациях и недавней погоне за кучкой дебилов, из-за чего он случайно протаранил площадь мусоровозом. Разумовский хихикает, чуть расслабляясь, но всё ещё занавешивает лицо волосами, и ему, наверное, жутко неловко и неудобно, ему надо домой, в безопасную башню под защиту дракона, где всякие придурки не достанут, где мягкая кровать и тишина, но послать своего спасителя не достаёт духу, и они гуляют по ночному городу, покупают вполне сносный кофе, разбавляют его коньяком, закусывают сырной нарезкой и смеются с несмешных шуток, засыпая на крыше, где хотели встретить восход солнца.       Слова прожигают язык кислотой, но Игорь молчит, заставляет себя молчать, и высокомерная ухмылка вызывает острый зуд в костяшках — проехаться бы по самодовольной роже пару раз хорошенько, но за годы работы он выучил, что по лицу бить нельзя, особенно если этому лицу уделяется много внимания. Потому Игорь примеривается, думает и перекидывает Разумовского через колени, стягивая штаны под возмущённые крики, затихшие после первого звонкого шлепка. Молчание, повисшее в комнате, пульсирует в такт сердцу, и Игорь криво скалится, ударяя ещё раз, и Разумовский дёргается, обещая убить его, но мощная хватка на шее не даёт подняться — Игорю даже жаль, что он не видит его эмоций сейчас, именно в момент, когда ладонь опускается на округлую ягодицу, уже налившуюся краснотой. Под другой, ещё белой, нетронутой, притягательно темнеют три родинки, и Игорю нестерпимо хочется прижаться к каждой губами, но это потом, после, когда он вобьёт в дурную рыжую голову с перепадами настроения, что действовать надо тоньше, осторожнее, что армия зачистит всех, практически без разбору, и оно того не стоит, и план есть получше.       Под задушенный всхлип Игорь бьёт снова, ощущая, как в джинсах становится тесно.       Когда-то ответом на треклятый вопрос был отец, его спасение, точнее попытки, потому что Игорь проваливался снова и снова даже в собственном воображении, обречённый Сизиф, о чьём труде никто не знает — плюнуть бы и уйти, но не получается, и фоновая картинка мельтешит двадцать пятым кадром среди абсолютной власти летнего кострища, бескрайнего океана и удушающего янтаря.       Послать бы к чёрту их всех, но нельзя, не по правилам, по правилам нужно играть вежливого до сахарного диабета героя, почти супергероя, русскую версию Капитана Америка, а такому не положено по статусу ни материться, ни грубить, ни грустить, ни злиться, и у Игоря всё внутри ёжится, противится, шипит и возмущается, и Игорь делает то, что от него ждут, то, что говорит Юля, потому что так правильно.       Напиться бы. — Игорь? Я повторю вопрос. О чём Вы мечтаете?       Мелодичный голос вырывает из размышлений, не приносящих ничего, кроме разочарования и ненависти к себе, и вертящихся в его голове слишком часто, и Игорь нервно улыбается, поправляя кепку и заталкивая двуликий образ Разумовского подальше, и сознание послушно и милостиво позволяет ему, но обещает, что это не навсегда. — Пальто тёплое на зиму хочется, а то в куртке холодновато.