Цветы распускаются сами.

Эпиграф. Помни — ничто не длится вечно, но это еще не значит, что оно того не стоит. Туве Янссон.       Когда по весеннему небу плывут лёгкие белые паруса облаков — на душе становится легко и радостно. Весной быть счастливой очень легко.       Герда Росси сидела на нагретой крыше и читала Агату Кристи. Так клёво, так потрясающе клёво сидеть на нагретой весенним солнцем черепице и не думать ни о чём серьёзном. Дурацкая, надоевшая зима наконец-то закончилась, и яркое весеннее солнце растопило последние сугробы. Герда зажмурилась, взглянув вверх, на сверкающий солнечный диск. Блаженно улыбнулась, подставляя лучам свои щёки и нос. Даже веснушки на её лице побледнели за зиму.       Хочется, чтобы они снова весело рассыпались по коже, хочется загара, испанской гитарной музыки, танцевать сальсу. Хочется перемен и свободы.       Герда завила на указательном пальце пружинистый локон. Тяжёлая волна кудрявых волос щекотала шею и грела затылок. Росси откинула книгу и легла на рельефную поверхность, раскинув руки и ноги в разные стороны, словно изображая морскую звезду. Больше всего в этом мире она ненавидела выворачивать свою душу наизнанку. Раньше Герде хотелось быть той, кем её видели другие: дисциплинированной, контролирующей свою жизнь девушкой, отвечающей за всё, что попадало, так или иначе, в её орбиту. Но у этого желания были побочные эффекты: близкие люди стали считать её удобной, готовой поступиться своими чувствами и желаниями ради высших целей и долга по отношению к друзьям и обществу.       Это было мерзко. Герда поняла однажды, что быть удобной — противно.       Солнце же словно кричало девушке: «Эй, хорош страдать, я здесь, я вернулось после долгой зимней спячки, живи и радуйся жизни, Росси!»       — Радуешься жизни, Росси? — ленивый бархатный голос тягуче произносит над ухом Герды.       Девушка подпрыгивает от неожиданности, резко открывает глаза. Пальцы непроизвольно сжимаются, пытаясь ухватиться за ускользающее чувство безмятежности, что окутывало её всего мгновение назад.       Ну, конечно, кто ещё мог так обломать кайф.       — Хоффман, какого хрена ты тут делаешь?       Серые глаза сужаются, шныряют по её лежащему силуэту.       — Загорать в одежде. Логично, ты ведь слишком страшная, чтобы обнажаться, для тебя это самое то…       Герда свирепеет. Куда-то испаряется то беспечное весеннее настроение, что было лишь минуту до этого.       — А не пошёл бы ты, Хоффман!       Она сейчас искренне не понимает, почему в этого прохвоста влюблена половина девчонок Борварда.       Когда с губ Меркуцио Хоффмана срываются такие гадкие слова, Герда не замечает тонких, словно умелой рукой прорисованных, черт бледного лица. Ей просто хочется съездить по этой ухмыляющейся наглой физиономии.       — Зато ты, Хоффман, настолько красив, что готов и зимой щеголять раздетым догола, чтобы все могли оценить твоё великолепие! — бросает она.       — Оставь свои влажные желания при себе, Росси, — кривится блондин. — Мне не нужно прилагать какие-то усилия, чтобы продемонстрировать свою красоту. В отличие от тебя, серая мышь…       Герда тихо шипит от злости, изо всех сил стараясь сдержать рвущиеся наружу слова. Слова, от которых потом будет гадко во рту. Потому что нецензурная брань всегда оставляет после себя такое противное послевкусие. Короткий миг облегчения, оттого что излил своё раздражение, — и потом неизбежная волна снова злости, но уже на себя. За то, что уподобилась и повелась на эту постоянную уловку Меркуцио Хоффмана.       Он просто обожает показывать своё превосходство посредством вытаскивания на белый свет твоих застарелых комплексов.       Герда всегда была не уверена в своей внешности. Она старалась компенсировать это своей отличной учёбой, своей успеваемостью, чтобы не зацикливаться, не думать об этом.       Что она — страшная.       Она — серая мышь.       У неё совершенно дикие, какие-то львиные кудряшки-пружины, на которых ломаются гламурные чары, отлично работающие на других девочках. Бальзамы и кондиционеры из обычного мира тоже выкинули белый флаг перед шевелюрой Росси.       Мы сдаёмся, расти, как хочешь!       А ещё манеры. Герда искренне стремится к совершенству, прилежно оттачивая своё поведение. Но темперамент и пылкая натура то и дело берут верх: голос взлетает до неприличных высот, слова вылетают из уст с пулеметной скоростью. Где плавность движений, манящий взгляд, загадочность облика? Герда ловит себя на мысли, что все вышеперечисленные достоинства совершенно точно ей не присущи, но вполне наблюдаются у самого Хоффмана.       Вот у него-то, как на зло, движения высокой худощавой фигуры плавные, напоминающие грацию леопарда, и взгляд меняющихся глаз порой манит, и от него нехило штормит — даже сейчас Росси ощутимо потряхивает, когда она встаёт с нагретого солнечного пятачка, и оказывается в опасной, почти интимной близости к блондину. Герда окунается в его личное пространство и неожиданно для себя погружается в терпкий древесный запах можжевельника.       От такого напыщенного и лощëного придурка вроде Хоффмана, должен, по идее, исходить какой-нибудь классический аромат, фужерный, слегка сладкий. Но Меркуцио пахнет лесом и можжевельником, с нотками, напоминающими аромат чёрной кожаной куртки байкера. Свежая хвоя, терпкие ягоды и грубая кожа. Нагретая на солнце чёрная косуха.       Герда ни с чем не спутает этот крышесносный аромат. Так пахнет свобода. Всё своё детство, которое не касалось Борварда, она провела в соседском гараже. Её друг был повëрнут на всей этой дворовой романтике — косухи, байки, гитары, гаражи, костры, ночные дороги.       И мир Герды вдруг переворачивается на сто восемьдесят градусов, её сердце куда-то обрывается, будто она падает вниз с Астрономической башни, и Росси цепляется за взгляд Хоффмана, чтобы удержаться.       Напрасно она это делает.       Потому что он пристально смотрит в ответ, и её душа рвётся на части, разбивается вдребезги, и один из осколков напрочь оседает в этом цепком Хоффмановском взгляде, злом и насмешливом.       Герда роняет книгу, и забыв то, что хотела сказать, поспешно срывается и уносится от него куда-нибудь подальше. Меркуцио задумчиво смотрит вслед взметнувшейся львиной гриве, опускает глаза и упирается взглядом в забытую книгу. Его губы изгибаются в насмешливой улыбке, а нос слегка морщится.       Бушприт твою в компáс! Заучка Росси забыла свою книжку. Это что-то новенькое. Это прямо-таки из ряда вон!       Поднимает её, читает название.       Агата Кристи. «Смерть на Ниле».